Эти двое могли сидеть в разных концах автобуса и, не отрываясь, смотреть друг на друга, улыбаясь совсем немного, не заметно для других, только одними глазами, делая вид, что взгляд этот случаен и мимолетен. Увидев издалека, а высматривали оба возлюбленное существо везде и всегда, они становились его тенью, переставая жить для себя. Такое перевоплощение не могло быть незаметным, для внимательной к внучке и любящей ее, бабушке. Правда отец Павла не обратил никакого внимания на явные перемены. Занятый, своими делами, не видя его почти целый день, и довольствуясь общением, на уровне «привет – пока», даже не предполагал, что «Ослябя» может быть покорен на сегодняшний день, таким сердечным недугом. Другое дело мать!…
Элеонора встревожилась вопросом, но, не подав вида, решила, на всякий случай, вкратце рассказать свою историю любви, которой никогда они с Татьяной не касались:
– А как же. Конечно был, только было это так давно, что и сама уже не помню. Недолго совсем – мы разошлись. Глупость, конечно, он не уступил мне, я ему, в результате он уехал на Дальний восток и прождал меня пол жизни, пока не умер. Я же ждала его здесь, и дождалась только прощальное письмо, с признанием в любви и заверениями, что кроме меня у его больше никого никогда не было!… – Хоть сказано это было обыденно и почти без интонаций, что-то зацепило Таню. Выражение недоверия пробежало по ее лицу, губки открывшись, причмокнули, а руки поднявшись, охватили голову:
– Ты отказала любящему тебя мужчине, а он тебе?! Зачем же?… – Девушка, не дождавшись быстрого ответа, подняла взгляд на бабушку и заметила огромные слезы, застывшие у самой переносицы в уголках, еще красивых, глаз:
– Мы не отказывали…, мыыы ждали в надежде, что другой уступит… Глупо так все! После его смерти, по его завещанию, мне переслали большую коробку писем. Я читала в день по одному…, и читала их… десять лет!
– Десять?!… – Не веря услышанному, Татьяна подбежала, посмотрела ей в намокшие глаза, и заплакав сама, обняла. Обе зарыдали. Сквозь всхлипы, женщина продолжала:
– Мы не виделись десять лет, но каждый день он писал по небольшому письму, складывая их в специальный сундук… В написанном никогда ничего не повторялось… Он писал о своей любви, о том, что просто не знает, как пережить следующий день…, не знал, но прожил так из года в год, десять лет!…
– Почему же он не послал ни одного?!
– Он боялся получить отказ! Он боялся, что я разлюбила его, что не простила, что я уже за мужем и у меня другая семья. Он боялся даже узнать об этом, живя надеждой, что возможно, когда-нибудь, все будет…
– И так и умер с этой надеждой, не узнав правды?
– Я послала ему телеграмму, что еду, что по-прежнему люблю, что жду, и сразу приеду, если он захочет иметь такую упертую своей женой…, но я написала на адрес его брата, жившего в том же городе, не зная адреса его общежития… и прождала в ожидании ответа девять с половиной лет…
– Он что, не получил ее?
– Получил…, как вещи погибшего родственника. Брат не успел передать – упокоился после болезни, иии…, она…, телеграмма, таки осталась… Единственная вещь, которую Виталий оставил от брата, была фотографии их матери. Телеграмма была вставлена в угол рамочки. Гена, как я понимаю, был уверен, что брат, не сможет не обратить внимания на мамину фотографию и умирая, вставил мое послание в эту рамочку… – она так и простояла почти десять лет… фотография мамы в рамочке, с воткнутой телеграммой, которую он ждал столько лет…, ждал и имел!
– Бабушка, любимая моя…, так это и есть те письма, которые хранятся в сундуке…, в подвале? Это те, которые еще в Кимрах…
– Нет, дочка, не совсем так…, там не только они…
– Аааа…
– Половина из тех писем… – мои ему…, тоже так и не отосланные… – Татьяна пораженная, нежно сжимала всхлипывающую бабушку, на сегодняшний день единственного родственника, единственную родственную душу, пережившую несколько трагедий – свою, племянницы, Алексея, сейчас, переживающую ее – внучкину историю. Хотя кто сказал, что последняя трагедия, просто все новое, на фоне прошлого иногда представляется не в лучшем свете, но разве можно судить по себе о других?
Немного придя в себя, Элеонора Алексеевна отстранила внучку, погладила по голове, поцеловала и неожиданно для себя прошептала:
– Девочка моя, не проворонь свое счастье, но и не торопись…
Больше месяца Павел и Татьяна стеснялись подойти друг к другу, но наступил июнь, точнее первый день этого месяца. Он был в календаре, как «День ребенка». Павел стоял, после тренировки с товарищами, и лишь заметив, не отрывал глаз от, проходящей, мимо них, Татьяны. Она спешила, и легкое платьице очень плотно обнимало весь ее стан. Веселый хвостик, собранных волос, прыгал позади, путаясь в ремешке небольшой спортивной сумки.
Девушка шла, а точнее летела легкой походкой, в задумчивости совершенно не замечая, окружающего её мира… Последнее время ей часто на ум приходили слова бабушки, и все чаще она представляла себя, почему-то не черной, а белой вороной.
