– Да я все понял, дети мои, все хорошо…, прямо так хорошо, что я и не сомневаюсь – все будет ещё лучше с Божией помощью, милые…
– А о ком ты, крестный?.. – Татьяна, будто на всякий случай задала этот вопрос, хотя мысли и внимание все принадлежали любимому ею человеку. Не отставал и Павел, но понимал, что авторитет священника для его любимой непререкаем, да и праздного в начатой мысли не было ничего. К тому же этот человек действительно вызывал глубочайшее уважение, и все сказанное им будет, конечно, полезно.
– Таккк…, о батюшке твоем! Вот уж где непредсказуемость каждый день, чудеса, да борьба духа… – Кто угодно мог бы осечься, предположив несвоевременность или не желание ребенка раскрытия такой тайны перед возлюбленным, но дочь не стыдилась своего отца, видя, прежде всего, все хорошее, и, в конце концов, любя своего родителя. Отче же считал этот пример действительно выдающимся, поскольку знал и Алексея, и всю его жизнь, чуть ли не изнутри, видя в ней чудесный Промысел Божий, вернувший таки, чуть было не погибшее создание в Лоно спасения. Да и любил он отца своей крестной дочери, как родного сына, ибо был связан с ним многими пересечениями и переживаниями.
Кого же еще любить, и за кого же еще молиться, как не за погибающих «овец» Божиих.
Смущений в обоих не было, и батюшка продолжил без всякого извинения:
– Дааа…, раб Божий Алексий, спаси Господи, страдальца! Вот уж у кого стезя тяжела и непредсказуема! Все перипетии твой, сын мой, только первая ступень, причем самая легкая, в его «анабасисе»…
– А кем он был то…, и почему «был»? Малыш, вроде бы ты говорила, что жив…
– А он и жив…, только, как бы завис между двумя мирами, пока Господь решает, как спасти его душу. А был ооон…, сама скажешь, дочка?
– Он…, папа…, самый лучший…, а остальное мне не важно! Ему никто не помог, все только пользовались! А он меня искал…, и нашел! Нашел и… – Большая слеза, как показалось Паше, буквально выпрыгнула…, за ней вторая, и еще несколько. Они так же неожиданно кончились, как и появились, обжигая своим касанием его руку, на которую, падая, попадали и разбивались.
Все внутри возмутилось, его сковала какая-то тяжесть, повисшая в воздухе…, тяжесть от чего-то, не имеющего разрешения силою и волею человека, тяжесть, составлявшая, уже довольно долго, одну из осей того самого станового хребта, сначала мучившая, теперь армирующая основу сил и терпения.
Павел понял важность момента, хотел остановить, но лишь приобнял и поцеловал свое, только обретенное, сокровище, давая понять, что примет все, что угодно… Он улыбнулся и прошептал:
– Твой отец не может быть плохим человеком, и он обязательно будет с нами…
– Я знаю…, я знаю… Он был «ликвидатором» или киллером…, он очень известен теперь, но…
– Павел, он действительно…, хотя…, просто он сейчас в коме – какой-то редкий случай…
– Папа осужден на большой срок, но он…, наблюдается в институте…
– Вы, наверное, слышали – «Солдат», его иногда так называют… – Паша прокашлялся, выдул залпом чашку с чаем, почти кипятком, только налитого хозяином кельи. С силой выдул воздух и, вдыхая, закачал головой, будто готовясь к длительной тираде, необходимость озвучить которую, появилась только сейчас. Он нервничал, поскольку, какое-то новое беспокойство вселилось в его разум, он явно ощутил, что этот новый, совсем неожиданный, нюанс, как-то, если уже не влияет на их с Татьяной жизнь, то обязательно, как-то отразится.
Конечно, он не только знал о таком, но и часто слышал, в свое время, разумеется, из уст отца и еще кого-то, об этом человеке. Причем он точно помнил, что интонации были, скорее, полны больше уважения, нежели того, что должны были нести по отношению к преступнику, тем более, убийце. Но не это сейчас важно… Она ждет его реакцию, а он…, а он немного рассеян от неожиданности – мысли выскочили из своих русел, смешались, запутались. Сознание, а скорее подсознание, что-то перестраивало, но ждать времени не было, и он заговорил, боясь оступиться, сказав не верное.
Самое тяжелое состояло в двойственности, и даже тройственности его мнения в отношении этого человека. Врать он не умел, а отмолчаться не мог, а потому и произнес первое, что пришло в голову:
– Ух ты! Ну так…, так ничего… Я слышал, я зна-ааю, дааа… Вот отец мой, как-то…, не то, чтобы это странно, хотя необычно нееемного… Отец мой, ты же знаешь он генерал, так вот он, как-то с уважением о нем, ну то есть, о твоем отце, отзывался… Для меня это очень важно…, то есть важно, что он твой отец, иии ты его очень любишь, и мой отец… Фууу…, какая разница… – И здесь он произнес фразу, произносимую всеми, кто попадал, в неудобную ситуация, зная его, как хорошего и отзывчивого человека, вдруг потом узнавая о его последней «профессии»:
– Ну значит у него не было другого выхода!… – Священник, поняв, что начатое им, поставило молодого человека в сложное положение по отношению к Татьяне, и что виновником этого был он сам, решил акцентировать тему на моменте, ради которого и была она затронута. Батюшка пошел на крайние меры:
