Зареванная, чумазая. В грязной, порванной, окровавленной одежде. Потерянная и жалкая. Терпеливо ждет, когда сможет к Антону пройти.
Присаживаюсь рядом и медленно затягиваю разговор. Оказывается, Ксю сегодня уже давала показания. Намекнула, что и меня стороной не обойдет подобное «счастье», а у нее еще назначена встреча у следователя в кабинете. Очная ставка.
Грач, Рысь и их трое друзей сильно пострадали. Переломы, сотрясения, но особо тяжкое у Грача, Грачевского, как оказалось по фамилии.
Тяжелейшая травма головы и позвоночника. Но этот подонок, со слов Ксении, меня в проулке пинал и собирался изнасиловать. К тому моменту я уже была без сознания… Бравина пыталась отбиться, но… Она рвалась мне на выручку, а твари над ней издевались. Вот тогда и появился Игнат с Тошей и Славиком. Она сама толком не поняла, но Ярович первым оказался рядом с ней в центре загона. Следом подоспел Славик, а Игнат бросился в проулок.
МЕНЯ ВЫРУЧАТЬ!!!
Антона вырубили с одного удара. Славка отчаянно пытался встать на защиту, но подонки умело его раскачивали — вскоре он уже был и побит, и порезан. Твари гурьбой бросились на выручку Грачу, и только Рысь, урод, остался с Бравиной. Он с самого начала мечтал с ней расквитаться и теперь подначивал, за волосы таскал и тыкал лицом то в Ярович, то в Моржа: «Вот, мол, сук***, понюхай сопляков своих. Ничего, я тебя проучу…»
Ксения металась от одного парня к другому, терялась в мыслях и разрывалась, в жажде узнать, что со мной, но гад потешался и игрался с ней. То позволяя сделать пару шагов, то с ног сбивая.
И в самый отчаянный момент появились китайцы. Как черти из табакерки. Стремительными вихрями. С рычанием моторов тормозили и выскакивали гурьбой.
Грача завалили быстро и только тогда Ксю смогла тыкнуть на проулок. Лианг сорвался с такой скоростью, что она даже не поняла, как он скрылся из вида. Остальные метнулись за ним. Дальнейшего она не видела, но уже вскоре сигнализировала полиция и скорая. Машины прибывали и прибывали. Народ заполонил площадку, где случилась драка.
Слово за слово, обсуждаем, что делать дальше, а когда понимаю, что начинаю, сидя, засыпать, виновато прощаюсь и плетусь прочь. Но перед уходом заверяю, что скоро вернусь.
Глава 78
Теперь очередь девчат пугаться гениальности парней
Ира
На следующий день прихожу к палате Игната, а там отец и Амалия, которые не отходили от койки парня всю ночь, с тех пор как его перевели из реанимации. Мягко настаиваю на их отдыхе. Отец согласен. Встревоженно просит Амалию одуматься. К тому же соседке недавно поставили успокоительный укол. И она сама, того не замечая, полусонная сидит.
Совместные уговоры длятся долго — соседка упирается, но с каждым нашим доводом ее сухое «это мой сын» и «а вдруг он проснется, а меня нет рядом» все менее весомо звучат. И конечно же, в итоге Амалия соглашается съездить домой — помыться, перекусить и с новыми силами вернуться к сыну.
Они уходят. Папа напоследок окидывает меня благодарным взглядом, и я ему ответно улыбаюсь уголком рта. Я люблю его. Мне нравится Амалия. И без всякого сомнения мне есть дело до Игната и его самочувствия.
То, что сидеть возле больничной койки Селиверстова хуже, чем было с Лиангом, понимаю минутами позже. Когда никто не беспокоит, не тревожит и я остаюсь один на один со своими чувствами и страхами. Голыми и такими ранимыми.
Слезы режут глаза, сердце виновато отсчитывает удары в груди, а в особо тяжкие минуты утыкаюсь лицом в неподвижно лежащую ладонь Игната и шепчу разные разности. Неважности и нелепости, просто потому, что необходимо что-то говорить, иначе задохнусь от боли и страданий. Скрутит меня Ад, и я ударюсь в крайность, а я не имею права на слабость и признания.
А еще через время с щемящей грустью понимаю, что простила его… Опять, вновь, как всегда. Простила, но… всего лишь — простила!
Любая выходка, уязвляющая личность — лишь выходка. Физическая и психологическая боль — лишь боль. Это все стерпливается, это прощается, даже если не прощается. Есть только две вещи в жизни, которые нельзя изменить — жизнь и смерть. И если обиду я проглочу и стану сильнее, то смерть Игната — станет точкой как для меня, так и для него… для нас, а ее простить не смогу.
Он жив — это главное. Пусть живет, как хочет, творит, что желает, лишь бы жил… Мертвому уже будет нечего прощать.
С этими утешительными мыслями даже задремать успеваю, а вырываюсь из паутины сна, когда дверь отворяется с легким скрипом:
— Можно? — миниатюрная брюнетка, с которой Игнат танцевал в клубе.
Ревность шкрябает душу. Сон быстро сходит, на смену теплу холод и отчуждение поспевают. Мне откровенно неприятно, но кто знает, что связывает соседа и девушку? Да и не имею я права лезть в чужую жизнь и отношения.
— Если вас пропустили, то кто я такая, чтобы отменять разрешения?
Девушка ступает в палату и затворяет тихо дверь:
— Я ему не чужая, — кривит лицо и фразой прям за живое цепляет.
— Что странно, если мне не изменяет память, Селиверстов не женат и даже не обручен, или я что-то путаю? — с подозрением.
