Женщины стали говорить об оставшихся дома детях, как бы после войны съездить отдохнуть на море. Забавно было слушать, как они вспоминали боевые эпизоды – с крутой мужской лексикой. Рассказывали, что, когда боевики обстреляли вертолёт с женщинами, у одной начался невроз, у другой случился нервный срыв, а девчонки, пережившие ад в Грозном в августе девяносто шестого, про эту стрельбу к вечеру и забыли.
Потёмкин в целом отрицательно относился к пребыванию женщин на войне, только подумал, что раненому солдату всё же легче, когда его лечит красивая девчушка.
Вернувшись в казарму с перекура, Потёмкин сел на свободную койку. Ходившая туда-сюда по проходу нервная женщина, поглядев на его погоны, сказала:
– Майор… Почему-то в Чечне самые злые офицеры – майоры.
– Я не злой… – ответил Иван. И почему-то вспомнив упрёки жены, добавил, вздохнув: – Я просто нетолерантный.
Женщина присела рядом.
– Вы-то по каким делам в Чечню? Комитет солдатских матерей? – спросил Потёмкин.
– Да. Едем из Ростова, из судебно-медицинской лаборатории при прокуратуре военного округа.
Потёмкин слышал, что в Ростове есть пункт опознания и содержания трупов погибших российских солдат. Лежат они в огромных рефрижераторах.
– И много там ещё солдат наших? – спросил Иван.
– Всего туда попало более восьмисот неопознанных. С начала войны удалось опознать и передать или отправить родителям останки примерно трёхсот солдат.
– Жуткое зрелище, конечно…
– Запахи там ужасные, и вообще зрелище не для слабонервных: многие трупы страшно обезображены. Да и сам процесс опознания – работа очень сложная и кропотливая. С поля боя привозят не человека, а то, что от него осталось… Но это лучше не описывать. На каждое тело заводится номер, личное дело. Сначала фотографируют в одежде, если она есть, потом снимают на видеокамеру, очень тщательно, чтобы можно было установить какие-то приметы – родинки, шрамы.
– И что, мамы там, в этих рефрижераторах, ищут своих сыновей? – с недоверием спросил Иван, представив, как матери рассматривают десятки останков погибших.
– Ну что вы, нет. Мам туда не пускают. Хотя со всей России там мамы. Ходят как тени… Не плачут, слёзы кончились. Им разрешают только смотреть видеозаписи, по ним они и определяют, их это сын или нет. Потом солдаты-срочники кладут то, что осталось, на носилки, кувырк в цинковый гроб – и получай, мама, своего сыночка. Надо же стальные нервы, чтобы просто смотреть на всё это…
– Ну а сейчас-то вы зачем в Чечню? – спросил Иван.
– Раз армия теперь пошла вперёд, то скоро начнём вести эксгумационные работы на местах боёв той кампании, и останков погибших будет больше.
– И давно вы этим занимаетесь? – спросил Потёмкин. Хотел было уточнить, что и у неё тоже, наверное, сын там погиб, но не решился.
– Да почти сразу, как первая кампания началась… Жизнью я не дорожу, она мне не нужна. Вот и езжу по Чечне да нервы мотаю по судам. Если бы все матери так же ходили, война бы давно кончилась. И каких только жутких историй за это время не было…
Женщина вздохнула, помолчала немного…
– Как-то от одного из пленных мы получили письмо, сообщил, что их освободят, если письмо обнародуют. По словам этого солдатика, обменять отказался командир их же части. Будто бы сказал: «Пусть мне лучше принесут их головы». И боевики их расстреляли. Потом наши продали – да-да, именно продали – чеченцам одно захоронение, где были их погибшие. Среди трупов был и наш солдат. Чеченцы своих перезахоронили, а его просто выбросили из могилы. Потом один старик-чеченец сообщил нашим командирам, что там лежат останки русского солдата. Мама его опознала и увезла хоронить домой. Очень часто было, что мамы сами находят захоронения и увозят погибших сыновей домой. А в Ростове ещё более пятисот неопознанных погибших, и полковник Щербаков, начальник этой спецлаборатории, может установить личность не более одного-двух в день. Так что там работы ещё не на один год. Да сколько неопознанных ещё добавится…
Женщина замолчала. Потом достала из сумки пачку писем.
– Если бы бардак творился только в зоне боевых действий, а то ведь и в тыловых частях… Это даже в страшном сне не приснится: дети оборванные, грязные, вшивые, голодные, избит каждый второй.
– Какие дети? – с недоумением переспросил Потёмкин.
– Для нас, матерей, они дети. Я была в Ханкале незадолго до вывода наших войск, летом девяносто шестого. Там пьют все – и контрактники, и офицеры. Если там найдётся человек десять порядочных офицеров, то это редкость. Наши сыновья были просто брошены на самовыживание, мы отдали их на гибель – не от пьяниц, так от бандитов. Да вы только почитайте, что мне писали солдаты, – подала она Потёмкину пачку писем.
Иван взял первое попавшееся письмо и стал читать.
