Непримиримый полностью

…Мы сейчас здесь заживо гниём. Помните, зимой вы с другой женщиной осматривали нас, тогда в роте с больными ногами было человек десять-пятнадцать. Сейчас весь батальон в каких-то нарывах и язвах. Нам говорят: весна, не хватает витаминов. Какие витамины? Мы уже месяц хлеба не видим, дают гнилые сухари и какую-то баланду. Раньше мы смотрели фильмы про военнопленных и зэков. Сейчас мы в таком же положении. Офицеры и врачи приезжают сюда на сорок дней. Вот эти дни пробухают – и покатили домой, а мы здесь никому не нужны. О выводе у нас только болтают. Ротный сказал: «Мужики, нам быть здесь до дембеля, если доживём». Всё бесполезно. Нам он сказал: «Я бессилен. Вызывайте свою Людмилу Васильевну».

Тётя Люда, не надо нам ни одежды, ни деликатесов: мы знаем, как сейчас всем трудно. Если можно, привезите зелёнку, йод, марганец, мазь от нарывов. И самое главное, что-нибудь от вшей. Они нас прямо съедают. Вши везде – в белье, в матрасах, в одеялах. Вы у нас последняя надежда. Наши комитеты далеко, а из всех, кто к нам приезжал, только ваш так к нам отнёсся по-матерински, и мы получили всё в руки. А то приедут, в штабе покрутятся, двумя пальчиками ложку потрогают и кричат: «Всё хорошо».

Все ребята из бригады передают вам привет. И ждём вас. Помогите нам, пожалуйста, выжить.

– Ну, было такое, в той кампании, сейчас же лучше! – сказал Потёмкин.

– Пока не знаю, как сейчас, а тогда, в той бригаде, например, пропавших без вести практически никто не искал. «Если матери их в бригаду не обращаются, то мы и не ищем» – так мне тогда дали понять командиры. А в бригаде без вести пропавшими считались двадцать три человека. На самом деле гораздо больше, потому что, оказывается, в списках без вести пропавших из состава бригады нет прикомандированных, присланных из других частей. Вы хотя бы знаете, что в Чечне, по официальным данным, пропали без вести более тысячи двухсот наших солдат? Реально – гораздо больше. Это только те, кто как-нибудь дал о себе знать или о нём знают в части. О многих вообще нет данных, что они в плену, потому что в бой бросали наспех сформированные части из солдат, собранных чуть ли не из всех гарнизонов России. Путаница в документах такая, что сам чёрт не разберётся.

– Ну было, конечно… – согласился Иван. – Но ведь не только же офицеры в частях в этом виноваты!

– У меня после перемирия в Хасавюрте долго было ощущение, что командование хочет только поскорее забыть всё, что связано с чеченской войной. Офицеры жили совершенно без денег, все заботы у командования – как остаться живым после этой войны. А поиски пропавших без вести – лишняя головная боль, – продолжала женщина. – Можно ещё как-то понять, почему после Великой Отечественной было столько пропавших без вести: огромные масштабы войны, окружения, отступления, всеобщая неразбериха… Но в наше-то время… После той войны поисками без вести пропавших солдат занимались в основном пионеры-следопыты, после этой – одни матери.

Потёмкин стал читать ещё одно письмо.