Иван стукнул его ладонью в лоб, и тот со звуком пустой тыквы ударился затылком о стену.
– Ещё раз услышу – яйца оторву! Понял?
У пьянчуги с испугом забегали мышиные глазёнки. Иван ещё раз толкнул его широченной своей ладонью в лоб, так что мужик свалился в прихожей, и закрыл за ним дверь.
Поднявшись к себе, Иван увидел, что жена куда-то собралась.
– Ой, мне же за Танькой пора бежать, в садик.
Едва Потёмкин лёг на диван, в квартиру позвонили.
«Чего-то забыла…»
Перед дверью стоял рослый парень в майке-тельняшке, скрестив на груди руки, чтобы были видны наколки перстней на пальцах. Морда тупая, и смотрит, нагло прищурившись, явно с приглашением подраться.
– Вы почему моего папу обидели?
«Ладно хоть на „вы“», – подумал Иван.
По бокам от соседа стояли два хорька, готовые броситься ему на подмогу. Иван вспомнил этого соседа: ещё подростком он сел первый раз: бросил, забавляясь, с балкона кирпич пьяному прохожему на голову. Первая ходка на зону ума не прибавила. Второй раз сел за шапку, тоже года на два, не больше. От армии «пацан», таким образом, благополучно откосил и пока что «гулял» перед очередной ходкой.
Объяснять ему, за что он его «папу обидел», Потёмкин счёл излишним. Вступать офицеру в дискуссию «о правах человека» с каким-то крысёнышем, сбивавшим шапки с прохожих, – это уж ни в какие ворота…
Иван молча и с силой ударил парню голой пяткой в зубы и, почти одновременно, слева и справа, кулаками хорькам по зубам. Все трое покатились по ступенькам.
– Ну, мы тебя ещё достанем… – процедил, держась за скулу, кто-то из хорьков.
Иван закрыл за собой дверь и улёгся на диван. Потом, вспомнив, сел к телефону, достал записную книжку и начал обзванивать матерей своих солдат, у которых перед отъездом взял номера их домашних телефонов.
– Да точно живой ваш сын, не беспокойтесь… Да не плачьте вы… – успокаивал Потёмкин.
Набрал ещё один номер.
– Это мама младшего сержанта Макарова? – переспросил по телефону. – Я офицер из его батальона. Ваш сын на днях был ранен…
– Только ранен? Ой, спасибо вам! – услышал Иван.
– За что спасибо-то? – опешил Потёмкин, – У вашего сына сквозное ранение плеча, госпитализирован.
Он посмотрел на вернувшуюся из садика жену.
– Ну и матери пошли. Скажешь, что их сын ранен, – рады…
– А ты не говори сразу в лоб, что сын ранен, подготовь как-нибудь… Эх ты, солдафон… Надо же быть толерантным! И чувства материнские понимать надо!
Больше часа звонил по телефону Потёмкин в разные концы страны, передавал приветы, успокаивал, слушал, вздыхал… После материнских рыданий так и пришлось махнуть стакан водки.
И всё же, подумал Иван, в эту кампанию порядка в армии стало побольше. Тогда, в самом начале войны, было много больных, даже с педикулёзом. И с медикаментами очень плохо, не было даже аспирина, а чистое бельё, случалось, привозили уже со вшами.
«Надо же быть толерантным…» – вспомнил Иван упрёк жены. Достала она его в последнее время этим не очень-то понятным модным словом.
– Почему я должен быть терпимым к разной сволочи? – отвечал он в ответ. – Так и сядут на шею!
– Но ты ж чуть что не по-твоему – сразу в лоб!
– Ну и что? Бью – значит, за дело!
Он долго нюхал волосики дочки, когда они с Ленкой пришли из садика. «Господи, как же ты, такая красота, у меня зародилась…»
– А про шоколадку-то я и забыл, – полез Иван в дорожную сумку.
– Ну, такая же, как дядя Витя всегда приносит… – недовольно сказала дочка.
– Это какой дядя Витя? – громко спросил Иван, чтобы и жена слышала.
– Который сюда приходит, к маме в гости.
– Да это Фирсов, начфин наш. Картошки два мешка привозил… – выглянула из кухни вдруг покрасневшая жена.
– Иди-ка сюда, – встал Иван и провёл её в другую комнату. – Смотри в глаза. Было? – грубо взял её за плечи.
– Да ты что, Вань… – А в глазах ложь. – Что, опять скажешь, что жена Цезаря должна быть вне подозрений? – засмеялась глупо.
Иван швырнул жену на кровать.
Когда Ленка ушла на кухню, он услышал пронизывающий душу горький плач дочки и чуть слышно, но с ненавистью:
– Чтоб не болтала!
Малышка со слезами прибежала к отцу, прижалась:
– Она меня по голове стукнула сильно!
«Вот и кончилась наша семейная жизнь…» – подумал Иван, с трудом успокоив дочку. Ленка громко скребла на кухне сковородку.
Ужинали молча, и про шампанское не вспомнил. Спать легли, отвернувшись друг от друга. Ленка осторожно трогала его своей полной коленкой. Иван лежал, не шевелясь, словно застыл не только мозг, но и тело: он всегда долго держал в себе обиду.
Под балконом кто-то начал громко кричать:
– Аслан! Аслан!
Аслан не отзывался. Если бы он лежал при смерти, всё равно бы, наверное, поднялся на такой крик.
– Ну и чего ты орёшь на всю улицу? – вышел Иван в трусах на балкон. – Какой тебе тут может быть Аслан? Страной не ошибся?
– Он здесь живёт! Аслан!
– Это соседи под нами, – сказала Ленка. – Торгаши с Кавказа квартиру снимают.
– Какие у нас могут быть торгаши с Кавказа? – не понял Иван.
– Да наш командир части им целый этаж в общежитии офицерском сдал!
– Как сдал? А пиджаков-лейтенантов куда?
