«Тьфу ты, чёрт, банку-то дома забыл…»
Пришлось вернуться домой. Ещё раз отстоял очередь, с банкой в кошёлке. Подал банку.
– С вас двадцать шесть рублей.
Иван сунул руку в брючный карман. «Кошелёк забыл, будь он проклят!» Опять пришлось идти домой. Банку со сметаной оставил на прилавке.
Наконец сметана в кошёлке. «А где же ключи? Неужели на полочке оставил, когда кошелёк искал? Точно…» Пришлось идти на работу к жене, в поликлинику, за ключом. Ещё полчаса потерял.
Отпирая дверь, Иван уронил кошёлку с банкой. Всё – вдрызг!
«Да будь ты проклята со своей сметаной!» Иван добил кошёлку с банкой о стену и выбросил её в мусорное ведро. «Сходил в магазин, полдня потерял… И про пиво забыл…»
Иван взял ведро со стекляшками и пошёл на помойку. В баке копошился бомж. Иван вывалил ведро, бомж поднял голову из бака. Льдинками блеснули знакомые глаза…
– Юрка? – спросил Иван. – Ты что тут делаешь?
– Бутылки пустые ищу…
Иван оглядел Юрку. Драные, век не стиранные брюки, рубашка с чёрным от грязи воротником. Однажды, ещё в мирное время, этот Юрка, проживавший недалеко от военного городка, попросил Потёмкина, как офицера, помочь создать ему военно-патриотический клуб для местных оболтусов. Иван не поленился, обошёл все нужные инстанции, чтобы получить для Юрки заброшенный подвал в одном из домов. Дружными усилиями оболтусы выгребли оттуда мусор и даже покрасили стены. Но энтузиазм у них быстро угас: курить, матюгаться и болтаться по улицам оказалось легче и интересней, чем ворочать гири и отжиматься на турнике. Клуб распался.
Юрка от обиды, что патриотизм его здесь никому не нужен, решил уехать куда-нибудь в горячую точку, но так что-то и не собрался. Хотя были они тогда на выбор: Карабах, Абхазия, Приднестровье… Мечтал даже в Сербию уехать, братьев-славян спасать. И мечтал-то долго: не один раз, как встречал его Потёмкин, расспрашивал, как туда доехать.
Скоро патриотизм у Юрки иссяк, да и быт заел. Пропил бабкину квартиру, потом свою и покатился… Работать не хотелось, связался со шпаной.
– Сидел? – прямо спросил его Потёмкин.
– Два года, – вздохнул Юрка.
– Эх, патриот ты херов, – рубанул ему Иван. – Живёшь-то где?
– Нигде…
– Мудак!
Иван брякнул пустым ведром и пошёл домой. Юрку было не жаль. «Сколько ему можно помогать в жизни? Не за руку же, такого-то лба, вести на работу устраивать?» – подумал Потёмкин.
Побрившись, Потёмкин пошёл в часть.
Майор Фирсов в кабинете был один. Встал навстречу, пытаясь изобразить улыбку:
– Привет, а за отпускными ещё рано, дня через три…
Иван подошёл, молча, сильно и точно ударил его в челюсть.
– За что – понял? – спросил он, склонившись над свалившимся у стола Фирсовым, и так зыркнул потемневшими от бешенства глазами, что заметил, как мгновенно у того расширились от ужаса зрачки.
Как никогда раньше захотелось напиться. Иван взял в ближайшем от дома киоске бутылку водки и пошёл к подъезду. У дверей соседнего стояла толпа.
«Кого-то хоронят», – понял Потёмкин. Спросил у одного из сидевших на корточках парней, то и дело сплёвывавших на асфальт перед собой:
– Кого?
– Алёшку Рыжова, – ответил пацан и выдохнул пивным перегаром: – Передоз.
С отцом Алёшки, Андреем, Потёмкин служил ещё в Германии. В начале чеченской кампании он был контужен под Грозным и после госпиталя ушёл служить в райвоенкомат. Хорошо помнил Иван и его Алёшку – симпатичного мальчишку с васильковыми глазами. Тот был младше его сына года на два.
Иван поднялся на второй этаж, в квартиру Рыжовых. Отец, почерневший от горя, сидел у гроба с сыном, придерживая за плечи рыдающую жену, Марину. Что-то причитали старушки-соседки…
Потёмкин, всегда тяжело переносивший похороны, вышел на улицу, закурил.
– Вторые похороны в доме на неделе, – сказал ему сидевший на лавке пожилой мужчина. – В первом подъезде внучка задушила насмерть свою бабушку – она до пенсии преподавала научный коммунизм в каком-то институте.
– Ничего себе живёте вы тут… – удивился Потёмкин.
– Так внучка наркоманкой была. Не училась, не работала… Бабушка ей денег на дозу не давала, вот она её и придушила. И внук у неё был. Тот, пока за что-то не посадили, в макулатуру отнёс полное собрание сочинений Ленина, пятьдесят пять томов. Это мне сама Марья Васильевна, профессорша наша, говорила… Царствие ей небесное…
– А родители их где? – спросил Иван.
– Так они ещё в девяносто втором в Америку укатили, за свободой… – ответил ему мужчина.
Подъехал катафалк, и минут через десять гроб вынесли. Андрей Рыжов, заметив в толпе у подъезда Потёмкина, молча кивнул ему.
Пока соседи успокаивали почти потерявшую сознание мать, Рыжов подошёл к Потёмкину.
– Иван, достань мне «Муху»…
– Да ты что, Андрей, мы же не в Чечне. Да и зачем она тебе сейчас?
– Поедешь на кладбище?
– Конечно…
– Родственники усопшего, прощайтесь… – громко, пропитым и прокуренным голосом сказал один из могильщиков.
Когда Алёшку Рыжова засыпали песком под желтеющими берёзками и толпа с кладбища стала рассаживаться по автобусам, Андрей подошёл к Потёмкину.
– Знаю, кто загубил сына, на иглу его посадил, а ничего, Вань, сделать не могу…
– А милиция что же?
