Сначала Пэйтон хотела крикнуть, чтобы эти черти смотрели, куда стреляют… но не успела вздохнуть, как воздух вспорол призыв трубы-раковины[41] — настойчивый и длинный. Похоже, он шел со стороны «Ребекки». Все мужчины вокруг Пэйтон подняли головы и повернули лица в сторону единственного неповрежденного корабля. По движениям матросов на палубе стало понятно, что ставились спущенные на время сражения паруса и поднимался якорь. Отплытие стало неизбежным из-за внезапного града пуль с «Вираго». Все, кто наполнил карманы и руки припасами с «Константы», начали отступать и довольно быстро.
Возможный убийца Пэйтон не стал исключением. Без единого слова Тито убрал багор от ее горла и воткнул его в тушу свиньи позади себя. Пэйтон, стоявшая очень удобно, чтобы рассмотреть это во всех подробностях, с трудом сглотнула, когда тяжелый багор вошел острием до самого древка в мясо с прослойками жира.
На месте свиньи могла быть она. Пэйтон больше никогда не сможет смотреть на свинину без содрогания.
— Пошли уже, — проворчал Тито и начал тянуть тушу к переброшенной между бортами двух судов доске. — Джонеси, вставай.
Кларенс нагнулся за припасами, которые уронил Джонеси, легко перебросил мешок через плечо к своей добыче.
— Вставай, парнишка. Это только нос.
— Ага, но он бонит и кровь хнещет, — пожаловался Джонеси, поднимаясь на ноги.
Пэйтон оглянулась через плечо как раз в ту секунду, когда ее браться сделали еще один залп. На этот раз с «Ребекки» ответили ответным огнем. Под градом пуль Пэйтон вскочила на ноги. Она знала, что у нее мало времени. Надо прямо здесь и прямо сейчас решать куда идти: назад под защиту братьев или вперед на «Ребекку» со всеми ее опасностями и… с Дрейком. Она повернулась и поспешила за матросами, которые недавно чуть ее не убили.
— Эй, подождите меня!
Коннору было нетрудно следить за временем.
В помещении, в котором его держали, был свет: он лился сквозь щели в потолке. А над потолком, как понимал Дрейк, располагалась палуба корабля. В особенно скверную погоду, когда волны разбивались о палубу, его окатывало солёным душем. А во время дождя стоило лишь подставить ладони — и можно было собрать пару глотков свежей воды.
То, что свет и вода просачивались сквозь щели меж досок палубы, указывало на небрежно выполненную работу. Именно по этому признаку Дрейк, как только очнулся на твёрдом, устланном соломой полу, с которым он уже так хорошо ознакомился, вычислил, что находится на корабле Тайлера. Сэр Маркус славился тем, что гонял своих корабельщиков и в хвост и в гриву, чтобы постройка судна оканчивалась в срок, — срок, который он сам же и устанавливал, как бог на душу положит, — и его вовсе не заботило, какими жертвами это достигалось.
Поэтому, полагаясь на пробивавшийся в его камеру свет, Дрейк знал, сколько дней прошло с момента, когда «Константу» атаковали в открытом море другие корабли. А подсчитывая, сколько раз открывалась в камеру дверь, когда ему доставляли еду, он даже мог приблизительно определить, сколько минуло часов. И, судя по постепенно теплеющему воздуху, даже имел общее представление о том, куда они плывут — на юг.
Об остальном же он не имел ни малейшего понятия. Приставленный к дверям камеры охранник ничего ему не рассказывал. А от верзилы, что приносил еду, проку было ещё меньше.
Но Дрейк довольно отчетливо понимал, что произошло. Вероятнее всего, его захватил капитан Люсьен Лафон, особой любви к нему никогда не питавший. Дрейк, хотя и досадовал, что оказался в плену, однако же в горькое уныние не впадал. Французу явно что-то от него требовалось: иначе зачем так долго держать узника в живых? И Дрейк прекрасно знал, что именно. Поэтому ему на самом деле только и оставалось, что успокоиться да ждать.
Что Дрейка беспокоило больше всего, так это, разумеется, его люди. Они отважно сражались, защищая «Константу» от атаки взявших её на абордаж пиратов. Дрейк подозревал, что некоторые члены его команды поплатились жизнью, обороняя корабль. И в этом он винил себя. Он догадывался, что подобное может случиться, ещё до того, как они отправились в плавание. Теперь же понимал, что ему вообще не следовало брать мисс Уитби на корабль. Поступок был столь же безрассудным, как согласие перевозить груз с кобрами. Впрочем, это ничего бы не изменило. Пираты всё одно отправились бы вслед за ним. Однако у них не было бы сведений, которыми они теперь владели, сведений, услужливо доставленных их осведомителем.
Ну, да ладно. Ничего уж не поделать. Он будет до конца дней сожалеть о потерянных в этой резне человеческих жизнях, резне, которую, как считал, сам и накликал. Когда он сбежит отсюда — а он был уверен, что так или иначе выберется из этой передряги, ему ведь прежде всегда удавалось, — то постарается любыми способами искупить вину перед женами и семьями погибших. Это самое меньшее, что он мог сделать для людей, которые, ни секунды не раздумывая, кинулись в смертельный бой.
Карта. Проклятая карта. Не надо было вообще чертить эту злосчастную карту.
