Самоубийство Эмпедокла — финал Просвещения. Философ — не есть спаситель человечества. Философ — прежде всего человек, зараженный теми же болезнями, что и остальные, подверженный тем же страстям. Философ познал свою ошибку и, как истинный грек, должен покончить с собой, окончательно слиться с природой…
Он не хотел «учить о Боге», а желал «говорить с Богом» на поэтическом языке. И вся его поэзия воспринимается как новое Богословие. Завершу этот раздел стихотворением Людмилы Максимчук, посвященном Фридриху Гёльдерлину:
Поэзия, тебе полезны грозы!
Я вспоминаю немца-офицера:
И за эфес его цеплялись розы,
И на губах его была Церера[78].
Эпиграф — романтическое преувеличение: не было ни эфеса, ни роз, были страдания, была боль, была ранняя смерть.
Итак, Генрих Клейст… один из первых едва проклюнувшихся ростков модернизма. Нет, не так — человек для любой поры, не легковесная, поверхностная вера в человека, но осознание уязвимости и непрочности человеческого удела.
Молодость не может быть умудренной, но может быть безмерной, страстной, гениальной. Отсюда этот избыточный максимализм, который одних делает экстремистами, а других визионерами, пророками, витиями. Как и откуда возникает мистическое прозрение? Что служит исходной точкой, толчком? Какова природа вестничества? Кто знает?..
Возможно, Клейст предвосхитил грядущее под влиянием глубоких потрясений, завершившихся (не без влияния И. Канта) осознанием абсурда бытия и бессилия разума. Впрочем, это маловероятно, ибо «вещь сама по себе» — слишком абстрактна для юноши, живущего эмоциями и спонтанными стихами. Возможно, жизнь дала ему слишком много суровых, чрезмерных уроков и позволила ощутить угрозу еще только зарождающейся тоталитарности. Но наиболее вероятная причина — само устройство его ажурной души, трагедия личной судьбы, в которой гениальность столкнулась с травлей, породив душераздирающие сомнения и мировую скорбь; их мы и принимаем за «явление Клейст».
Почему сегодня именно Клейст? Что делает его столь необходимым? Чем он близок современности?
Насильственность взрыва — вот что отличает драмы Клейста от костюмированной игры мыслей у Геббеля, где проблемы идут от мозга, а не из вулканической глуби существа, или от драм Шиллера, где великолепные концепции и конструкции воздвигаются где-то за рубежом личных страданий, за пределами исконной опасности, угрозы существованию. Ни один немецкий поэт, кроме Клейста, не отдавался своей драме так глубоко и безраздельно, никто так убийственно не терзал свою грудь творчеством…
Слово сказано: терзание. Как и у Шекспира, драмы Клейста, — это вопль, взрыв, крик боли, сполох пламени.
В «Гискаре» он, словно сгустки крови, выплевывает всё свое честолюбие Прометея, в «Пентесилее» изливается его сексуальный пыл, в «Битве Арминия» беснуется неистовая до озверения ненависть, в «Кетхен из Гейльбронна» и в новеллах еще вибрирует электрическое напряжение его нервов…
