Красота спасет мир — это идея не Достоевского, а Гёльдерлина. У него это звучит так: «Поэзия пересоздает человека». Поэзия — не игра, не развлечение, а средство объединения людей в живую, сложную, интимную целостность. Гармоническое общество — только повторение гармонии искусства. Прогресс человека — это прогресс его культуры. Как без богатых не может быть богатого общества, так без культурных не может быть гуманного общества. Возможно, такая вера тоже утопична, но иного, видимо, не дано.
Фридрих Гёльдерлин был новатором не только в содержании, но и в формах искусства, он так и говорил: жить — значит защищать форму. Потом П. Булез перевернет этот афоризм: форма — это защита жизни. Формы Гёльдерлина синкретичны: он соединил лирику, прозу, роман воспитания, исповедь, философию жизни, миф в ритмике широкого и стремительного потока, несущегося из мировых пространств. Эллинская строфика, гекзаметры, пентаметры, алкеева и асклепиадова строфы тоже не случайны — они символизируют вечную, неизменную компоненту жизни и бытия.
Все связанные формы постепенно становятся слишком тесными для его вдохновения, все глубины слишком мелкими, все слова слишком тусклыми, все ритмы слишком тяжеловесными — исконная классическая закономерность лирического построения перерастает себя и рушится, мысль всё мрачнее, всё грознее, всё глубже ширится из образов, всё полнее становится ритмическое дыхание, величественно смелые инверсии нередко связывают в одно предложение целые строфы, — стихотворение превращается в песнь, гимнический призыв, пророческое прозрение, героический манифест. Символом такового, духовной прародиной для Гёльдерлина предстает неповторимый свет классической Эллады. Для Гёльдерлина начинается мифотворчество, поэтизация всего существующего. «Мир как сон, и сон как мир» — это слова Новалиса о последнем разрешении поэтического духа, прямо относятся к Гёльдерлину.
По многозначности, сложности, амбивалентности образов, по обилию ассоциаций и плюралистической «темноте» Гёльдерлин предвосхищает другого гиганта — Джеймса Джойса, хотя он не обладал ни эрудицией, ни интеллектуальной мощью последнего. Эта тема — Джойс и Гёльдерлин — еще не разработана, она еще ждет своих первопроходцев.
Гёльдерлиновский стиль текуч, первоматериален, хтоничен, как сама природа. Образ оказывается эскизным, поиск — незавершенным, финал — открытым. Исчерпанности никогда нет. Казалось бы, всё, мысль завершена. Но он нанизывает на нее новую, ищет место полифоническому слову, обыгрывая саму несказанность. Для него стих, слово, человек — одно: жизнь. Жизнь с ее неопределенностью, незавершенностью, постоянно возникающими заграждениями, порогами, непреодолимостью судьбы.
В чем-то Гёльдерлин предвосхитил бодлеровские «Цветы Зла», осознав, что предметом поэзии может и должно быть низкое, без которого нет высокого. Главное требование его поэзии — das Lebendige, жизненность. Философия умозрительна, поэзией жизни должна быть сама жизнь. Возможно, в чем-то он пошел даже дальше Поля Бодлера. В миниатюре «Природа и искусство — Сатурн и Юпитер» Гёльдерлин предостерегал поэта от увлечения царством Юпитера — цивилизацией. Без углубления в необработанную материю, в мифологические глубины природы, в человеческие недра, в доисторическую дикость Сатурна поэзия остается поверхностной и убогой.
В гёльдерлиновском «Гиперионе, или Отшельнике в Греции», представляющем как бы исповедь поэта — всё провиденциально. Не книга даже, а музыка предчувствия, скажет биограф. Откуда такое визионерство? Да ведь «сын неба» Гиперион — это поэтическая автобиография самого Гёльдерлина. Оттого взыскующий чистоты и красоты мечтатель, поющий гимны свободе бунтарь, вознамерившийся построить ни много, ни мало — идеальный мир, нигде вокруг себя не находит ни цельности, ни гармонии, ни блаженства.
