Непризнанные гении полностью

Эдгар По оставил огромный след в литературе не только своим творчеством, но и уникальным влиянием на ее дальнейшее развитие. К «Золотому жуку» восходит «Остров сокровищ» Стивенсона, к «Гансу Пфаалю» — «Путешествие на Луну» Жюля Верна, «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» бесспорно подготовила почву мелвилловскому «Моби Дику» и жюльверновскому «Ледовому сфинксу», а детективный жанр заполонил современную литературную попсу. Жюль Верн в одной из своих повестей назвал Эдгара По самым способным аналитическим писателем современности и в своем собственном повествовании для расшифровки криптографических тайн широко применял математический метод, изложенный в «Золотом жуке».

После Бодлера, впервые познакомившего Европу с творчеством Эдгара По, у него черпали стиль, образы и идеи Вилье де Лиль-Адам, Габорио, Малларме, Метерлинк, Уайльд, Валери, Лавкрафт, Эверс, многие русские символисты (особенно Бальмонт и Брюсов, которые предприняли перевод полного поэтического наследия Э. По). Шарль Бодлер, Стефан Малларме и Поль Валери назвали его своим учителем. Не избежал влияний американца и Федор Михайлович Достоевский.

На многочисленные прижизненные обвинения в адрес Эдгара По с другого берега Атлантики блестяще ответил другой великий поэт Стефан Малларме:

Кстати, французское издание «Ворона» в переводе С. Малларме впервые увидело свет в оформлении Эдуарда Мане.

Я не могу согласиться с мыслью, что своей посмертной славой Эдгар По обязан исключительно французским символистам, но после смерти Эдгара По действительно прошло только три года, когда Шарль Бодлер открыл для себя «неведомого американца», поразившего его родством душ и идей. Несколько лет жизни Ш. Бодлер посвятил переводам и изучению творчества своего кумира, а его статья, написанная в 1856 году, действительно сыграла значительную роль в посмертной литературной судьбе Эдгара По.

Как у нас Достоевского и Бальмонта, Эдгар По привлек Бодлера ненасытной любовью к прекрасному, поэтической пылкостью, но главное — психологической исключительностью, поражающей верностью изображения состояния души. Откровением для европейских поэтов стало суггестивное свойство стихов, их воздействие на подсознание, безграничные эмоциональные возможности поэтического слова, продемонстрированные Эдгаром По.

Эдгар По потряс Бодлера не столько даже мастерством, сколько духовной близостью — идей, сюжетов, фраз, образов, символов, стиля, мировидения: «Бодлер, раскрыв впервые Эдгара По, с ужасом и восторгом увидел не только сюжеты, замышляемые им, но и фразы, которые он обдумывал, фразы, написанные американским поэтом на двадцать лет раньше».

Переводчики поэзии хорошо знают, что без родства душ, близости мировосприятий трудно рассчитывать на удачу. Шарлю Бодлеру не было необходимости вживаться в творчество По — по этой причине его переводы до сих пор остаются непревзойденными. Можно констатировать, что они черпали как бы из одного источника вдохновения. Рисуя литературный портрет Эдгара По, Ш. Бодлер тоже как бы списывал его с себя:

«…Собственные страсти доставляют ему наслаждение… Из его собственных слов можно заметить, что он любит страдание, что он как будто вызывает к себе будущую подругу своей жизни и выжидает ее появления с каким-то упоительным равнодушием, как юный гладиатор. Бедный ребенок не имеет ни отца, ни матери, а между тем он счастлив; он даже с гордостью говорит, что воображение его полно впечатлений, как карфагенская медаль».

Бодлер находил, что гениальность американского писателя выражена в его поразительной способности передавать «абсурд, водворившийся в уме и управляющий им с ужасной логикой; истерию, сметающую волю; противоречие между нервами и умом человека, дошедшего до того, что боль он выражает хохотом».

В Эдгаре По Бодлера прельщала мистика тождественности — он был потрясен подобием между собственной жизнью и творчеством и жизнью и творчеством автора «Эвридики». Эдгар По стал зеркалом для Бодлера, вглядываясь в которое он пытался разобраться в самом себе.