Непризнанные гении полностью

По становится как бы изображением самого Бодлера, но только в прошлом, превращается в своего рода Иоанна Крестителя при этом прóклятом Христе. Бодлер склоняется над глубинами лет, над далекой, презираемой им Америкой и в мутных водах прошедшего вдруг узнает собственное отражение. Вот что он есть. В мгновение ока его существование освящается. От Бодлера в данном случае он отличается тем, что не нуждается в многочисленном братстве художников (хотя его стихотворение «Маяки» весьма напоминает список членов духовного содружества, к которому он себя причисляет).

Достаточно прочесть знаменитую молитву из «Фейерверков», чтобы удостовериться в том, что отношения Бодлера и По также приобщают их к братству Святых:

«Каждое утро молиться Богу, вместилищу всей сущей силы и справедливости, и моим заступникам — отцу, Мариетте и По».

Да, их многое объединяет: жизненная трагедия, тяготы борьбы за существование, безумные и пагубные страсти, драматическое мировоззрение, музыкальность лирики, вдохновенный труд. Они оба — потрясенные, у обоих главный герой — ностальгия. И там, и здесь — душевные страдания, стресс, трагедия, смерть.

«Элеонора», «Лигейя», «Морелла» Эдгара По — всё это введения к Бодлеру, чей главный мотив: хрупкость прекрасного, не приспособленного и не способного выжить в грубом земном мире… В «Человеке толпы» вполне в бодлеровском (даже джойсовском) духе показана отчужденность личности от аморфной и косной массы.

Бодлер и Эдгар По взаимно обмениваются ценностями. Один дает другому то, что у него есть, и берет то, чего у него нет. По дает тому целую систему новых и глубоких мыслей. Он просвещает, оплодотворяет его, предопределяет его мнение по целому ряду вопросов: философии композиции, теории искусственного понимания и отрицания современного, важности исключительного и некой необычности, аристократической позы, мистицизма, вкуса к элегантности и к точности, даже к политике… Бодлер весь этим насыщен, вдохновлен, углублен.

Но в обмен на эти блага Бодлер дает мысли По бесконечную широту. Он протягивает ее будущему. Это — протяженность, которая видоизменяет поэта в самом себе, по великому стиху Малларме («И вот, таким в себе, его меняет Вечность…»), это — работа, это — переводы, это — предисловия Бодлера, которые раскрывают его и утверждают его место в тени злосчастного По.

Чем же обязана поэзия Бодлера открытию произведений Эдгара По? Речь не идет о заимствованиях — не будем говорить воспроизведениях — отдельных «цветов зла», речь идет о стержневой идее, о двигателе искусства Бодлера. «Поэтический принцип» Эдгара По Шарль Бодлер, глубоко захваченный этой работой, воспринимал как собственное свое достояние.

Человек не может не присвоить себе то, что кажется ему с такой точностью созданным для него и на что, себе вопреки, он смотрит как на созданное им самим… Он неудержимо стремился овладеть тем, что пришлось столь впору его личности; да и сам язык смешивает в понятии «благо» то, что заимствовано кем-нибудь и вполне его удовлетворяет, с тем, что составляет собственность этого кого-нибудь.

И вот Бодлер, вопреки тому, что был ослеплен и захвачен изучением «Поэтического принципа» — или именно потому, что был им ослеплен и захвачен, — не поместил перевода этого эссе среди собственных произведений Эдгара По, но ввел наиболее интересную часть, чуть-чуть видоизменив ее и переставив фразы, в предисловие, предпосланное им своему переводу «Необычайных историй». Плагиат был бы оспорим, ежели бы автор вполне очевидно не подтвердил его сам: в статье о Теофиле Готье он перепечатал весь отрывок, о котором идет речь…

Следуя эстетике Эдгара По, Шарль Бодлер заходил столь далеко, что даже порой третировал снизошедшее свыше вдохновение: не оно управляет художником, но художник вдохновением — с помощью культуры, техники, мастерства. Вдохновение — не что иное, как награда за каждодневный труд.

Очень полезно показать светским людям, какого труда стоит тот предмет роскоши, что зовется Поэзией.

Человек, который не способен выразить любую, самую неуловимую и неожиданную мысль — не писатель. Невыразимого не существует.

Я уже касался этой проблемы, а здесь лишь добавлю, что Бодлер не был бы Бодлером, вослед По не сказавшим по поводу «рационализма» поэзии прямо противоположное: «Эдгар По — один из самых вдохновенных людей, каких я знаю, — постарался скрыть стихийность своего творчества, притвориться хладнокровным и рассудительным».