К счастью, будущего гения везде окружала музыка: бюргерские концерты, любительские хоры, церковные песнопения. Он и сам любит петь, в 12-летнем возрасте пишет псалом с оркестровым сопровождением, несколько номеров для оперы, много песен и пьес для рояля. Всё указывало на то, что в нем таится истинное музыкальное дарование. Его любимые композиторы — Моцарт и Гайдн, но из Бетховена он знал лишь квартеты: «Уже мальчиком я достиг большой беглости в игре с листа, однако без достаточного технического совершенства… Игры больших мастеров я не слыхал…»
Удивительно, но свое увлечение музыкой он называет болезненным: свободная многочасовая импровизация… виолончель и флейта у городского музыкального директора Мейснера… горящее в душе пламя… послеобеденное музицирование перед отцом. Впрочем, не менее его тянет к литературе: поэзию Жан Поля он ставит выше Гёте, он сам подражает Рихтеру и пишет о нем другу Розену: «Этот поэт часто доводил меня до грани безумия, однако радуга умиротворения и человеческий дух всегда парят над слезами, и сердце чудесным образом ободряется и просветляется…»
Преклонение перед Жан Полем Шуман сохранил на всю жизнь. Он воистину переплавил в своей душе романтические черты поэта, в котором видел родственное по духу существо, и фортепьянные произведения последующих лет свидетельствуют о том, что личность Жан Поля вдохновляла его и как человека, и как художника.
Литературный портрет Роберта Шумана обогащают его многочисленные дневники и «Книга проектов», отражающая процесс создания музыкальных произведений. В 18 лет Роберт с известной долей претенциозности писал: «Я еще не знаю, кто я. Думаю, у меня есть воображение. Я точно не мыслитель: я не могу сделать логическое заключение. А рожден ли я поэтом (ведь стать им невозможно), решать потомкам».
Отец Шумана, понимая незаурядные музыкальные способности сына, решил дать ему соответствующее образование, направив на учебу к композитору Карлу Веберу, но этим планам не довелось сбыться: сначала в Лондоне умирает Вебер, а вскоре и отец. Сам Роберт ни на секунду не сомневался в том, что его призвание — искусство, но долго не мог понять, чему посвятить свою жизнь — литературе или музыке. Одно из его последних гимназических сочинений носило название: «О внутреннем родстве поэзии и музыки».
Переход Шумана от детского к юношескому возрасту сопровождался резкой переменой характера: веселый и шаловливый ребенок трансформировался в сосредоточенного и задумчивого юношу, сторонившегося людей. В 1826 году Роберт пережил два тяжких удара, болезненно отразившихся на его впечатлительном характере: он утратил сестру, которая сошла с ума, и любящего отца, без которого ему пришлось выдержать тяжелую борьбу и чуть было не отрешиться от того, в чем таились смысл, счастье и слава его жизни — от музыки.
Со смертью отца музыкальные стремления Роберта остались без поддержки; а прагматичная мать, исходя из печальных примеров Моцарта, Бетховена и многих других музыкантов, живших и умерших в нищете, категорически противилась музыкальной профессии сына. Она настаивает на юридической карьере, а сын, связанный с матерью узами самой нежной, искренней любви, чувствуя себя одиноким и беспомощным, должен был подчиниться ее желанию. В течение долгих месяцев он и сам не может прийти к решению о выборе жизненного пути. Он видит мир прекрасным, но под влиянием матери и опекуна, коммерсанта Руделя, записывается на юридический факультет Лейпцигского университета. Судя по всему, выбор Лейпцига отнюдь не случаен и вовсе не в связи с университетом.
Лейпциг являлся самым подходящим местом для образования музыкального дарования: он обладал прекрасным театром, многочисленными хоровыми и другими музыкальными обществами, постоянно дававшими концерты, и, наконец, знаменитым Гевандхаузом, где давалось ежегодно от 20 до 24 симфонических собраний. Немудрено, что такие преимущества примирили Шумана с теми недостатками Лейпцига, которые он находил в нем раньше, и заставили его сказать, что «нет в Германии, а может быть, и во всем мире, места, более подходящего для молодого музыканта».
Не понадобилось долгого времени, чтобы романтичный, сентиментальный, тянущийся к искусству юноша осознал совершенную ошибку; юриспруденция давит его своими холодными, как лед, определениями, изучать медицину он не хочет, а теологию — не может: «Я нахожусь постоянно в разладе с самим собой и напрасно ищу наставника, который мог бы мне сказать, что я должен делать».
