Не удивительно, что разрыв с Люнье-По стал для Жарри прологом к саморазрушению и крушению литературных связей вообще: вначале произошла ссора с Реми де Гурмоном, затем он лишился поддержки в редакции «Меркюр де Франс» (попытка издавать собственный журнал — «Периндерион»[105] — закончилась неудачей: вышло всего два номера — в марте и июне 1896 года). Даже Рашильд, питавшая к Жарри «материнские чувства», не смогла преодолеть неприязни к его выходкам, достойным «взбесившейся обезьяны».
Пьеса Жарри «Король Убю» стала началом цикла пьес о Папаше Убю и открыла новые возможности драматургии и сценического искусства. Но после провала «Короля Убю» жизнь Жарри быстро покатилась под уклон. Проев наследство и перессорившись со всеми, Жарри бедствовал, голодал, некоторое время жил у таможенника Руссо. Хотя с 1897-го по 1902 год ему удалось издать несколько книг (романы «Дни и ночи» и «Суперсамец», два «Альманаха Папаши Убю», «Убю в неволе»), его все чаще отказывались печатать, а для книги «Деяния и суждения доктора Фаустроля, патафизика», Жарри до конца жизни так и не смог найти издателя.
Последние семь лет жизни Жарри — это годы его быстрого и едва ли не сознательного самоуничтожения. Впрочем, временами он пытается сопротивляться самому себе (в поисках заработка сотрудничает в некрупных журналах и газетах, покупает крохотный участок земли и сооружает на нем столь же крохотное — 3,69 х 3,69 м — жилище, строит литературные планы, силится закончить роман «Драконша» и оперетту-буфф «Пантагрюэль»), но безуспешно. Ему становится все хуже и хуже — и физически, и морально, и материально. Опутанный долгами, он то безвылазно сидит в своей столичной квартирке («без огня», «с промокшими ногами»), то мечется между Парижем и Лавалем — и беспрестанно пьет абсент и эфир. Кризис наступает в мае 1906 года: тяжело больной, уверенный, что находится при смерти, Жарри составляет завещательное распоряжение и исповедуется, однако к собственному удивлению неожиданно поправляется. Впрочем, это лишь временное улучшение, которое не может отвратить конца.
Конец Альфреда Жарри был ужасен. Рашильд позже вспоминала: «Он уже почти ничего не ел, но все еще пил. Я принимала его по вторникам — в тот день, когда он вставал, двигался и говорил, словно призрак самого себя, — с мертвенно-бледным лицом и ввалившимися глазами… Он был настолько пропитан эфиром, что это чувствовалось на расстоянии. Он ходил, словно лунатик… Думаю, что он умер задолго до своей физической смерти, и, как он сам однажды решился написать, его распадавшийся мозг, словно какой-то механизм, продолжал работать по ту сторону могилы».
29 октября 1907 года знакомые, обеспокоенные отсутствием Жарри, вскрыли дверь его квартиры и обнаружили его в полубессознательном состоянии и с парализованным ногами. Жарри привезли в больницу, где он пришел в себя. На пороге вечности писатель не утратил своего черного юмора: «Больному становится все лучше и лучше!», — заявил иссохший умирающий врачам. Перед смертью он потребовал бутылку вина, которую тут же выпил. Умер Жарри 1 ноября 1907 года в возрасте Иисуса Христа. Последним анекдотом Жарри стал следующий: в день смерти на вопрос лечащего доктора, что может облегчить его страдания, Жарри ответил: зубочистка.
На похоронах Альфреда Жарри, состоявшихся на парижском кладбище Баньё 3 ноября 1907 года, за гробом шли несколько десятков человек. По словам присутствовавшего здесь Гийома Аполлинера, лица провожавших «не казались слишком скорбными… Нет, никто не плакал, идя вослед катафалку Папаши Убю».
При жизни Жарри никто не видел в нем «большого писателя», больше — литературного шута, паяца, созданного им самим гротескного персонажа. Ему понадобилось умереть для того, чтобы современники начали осознавать те новации, которые он принес в театр и литературу.
Проницательный А. Жарри раньше других почувствовал, что театр устал от психологизма, от изощренных диалогов и хорошо закрученной интриги. К тому же у зрителей ослабела вера в театр как в «моральный институт». Йохан Хейзинга в книге «Человек играющий» писал, что весь XIX век прошел под знаком массового приглушения игрового фактора: торжествовали рационализм, морализм, скромность фантазии, серьезность и поверхностность. Место игры и театральности заняли пресловутые штампы «жизненных ситуаций». Подобная «десублимация театра», по словам Г. Маркузе, требовала кардинальных преобразований в сфере самого театрального представления, которое виделось однообразным по сравнению с реальной жизнью, способным быть лишь «отражением, бледной фотографией реальности».
Назрела насущная потребность в театральном «культурном перевороте», который был бы равноправен успехам авангарда в изобразительном искусстве и литературе. «Коперниковский переворот», совершенный в 1896 году Альфредом Жарри, поставил под сомнение истинность отжившей театральной системы Аристотеля.
