П. Целан не просто разрушил классическую гармонию стихосложения, но своим страстным верлибром попытался передать состояние разорванности и травмированности жизни, вызванное ужасами ХХ века. Поэт не в состоянии их предотвратить, он только наблюдатель, свидетель постоянной опасности физического уничтожения, «обломков крушений». Фантасмагорические кошмары Франца Кафки у Целана становятся повседневной реальностью. При всем том он не писал о лагерях смерти или ужасах войны: не дело поэзии заниматься документальными описаниями, ее задача — глубина бытия, сокровенные законы мироустройства, то сакральное сияние, которое ничем не угасить.
Лексика и синтаксис целановских стихов во многом напоминают языковые эксперименты таких великих модернистов, как Д. Джойс, Т. С. Элиот и Э. Паунд. Филипп Лаку-Лабарт писал о его творчестве, как о «точке, в которой поэзия… отреклась от молитвы», но не потому, что «Бога нет», а потому, что «Бога больше нет».
В последнее время Пауля Целана часто и много переводят на русский: достаточно сказать, что «Фуга смерти» представлена в Интернете целой дюжиной версий, а «Псалом» — добрым десятком.
Хотя на русский Пауля Целана переводила большая плеяда высококлассных переводчиков (Сергей Аверинцев, Ольга Седакова, Анна Глазова, Елизавета Мнацаканова, Евгений Витковский, Алексей Парин, Виктор Топоров, Владимир Леванский, Валерий Булгаков, Марк Гринберг, Марк Белорусец, Михаил Гронас, Лилит Жданко-Френкель, Татьяна Баскакова…), переводы его стихов, на которых оттачивалось мастерство наших поэтов, многие годы попадали «в стол», да и сегодня у нас не только нет «полного Целана», но его поэзия вообще пришла к нам с большим опозданием. Достаточно сказать, что вышедшую в 1998 году в Киеве маленькую книжку Целана в переводах Марка Белорусца пять лет мытарили по разным издательствам, и в конце концов опубликовали тиражом… в 300 экземпляров и на средства, собранные самим переводчиком.
Естественно, я уже писал об этом, Целана крайне трудно переводить: «Поэтический язык Целана настолько нюансирован и до такой степени держится на тончайших оттенках значений, что для наслаждения этими разборами необходимо совершенное знание и понимание немецкого. Конгениальный читатель нужен не только самому поэту, но и его исследователям». Потому-то многие русские переводы неудачны, излишне сложны и, главное, неадекватны оригиналам — потому его лучше читать все же на немецком.
Мой друг русскоязычный поэт-модернист Фарай Леонидов в одном из писем так комментировал поэзию П. Целана: «Он как капля воды, совсем прозрачный, доходящий почти до безмолвия. Эта линия какая-то несомненно волшебная: Гёльдерлин, Тракль, Целан, причем из двух последних Целан больше говорит о предметах, которые нас окружают, больше чем Тракль втягивает в глубину невыразимого».
Поэзию Целана во многом обогащала смесь еврейской, немецкой и русской культур, на которой он был воспитан. В его творчестве можно найти множество скрытых цитат или аллюзий из Рильке, Кафки, Хлебникова, Цветаевой, Мандельштама, Есенина. Его переводы с русского были лучшими из опубликованных на немецком языке.
Высшими поэтическими образцами, по которым он сверял собственную поэзию, для Целана были Рильке, Малларме, Мандельштам, которого Целан впервые переводил на немецкий. Славе Осипа Мандельштама в Германии способствовали конгениальные переводы Целана, который без устали популяризировал творчество нашего поэта в Европе.
Надежда Мандельштам считала Целана лучшим европейским переводчиком стихов ее мужа и писала Паулю, что в его переводах мужа «слышит интонации, очень близкие к подлиннику». Можно говорить о внутренней близости этих двух поэтов, хотя они и принадлежали к разным мирам и поколениям. Сам Целан признавался, что для него Мандельштам означал
Переводы «брата Осипа» были для Целана не менее важны, чем собственные стихи. Осипу Мандельштаму он посвятил прочувствованное эссе, написанное для выступления по радио. Возможно, именно духовная близость к Мандельштаму заставила Целана как-то сказать: «Я русский поэт».
Поэзия Осипа Мандельштама стала одним из главных ориентиров Целана в безбрежном океане поэзии. Одна из его книг «Роза — Никому» (1963) была посвящена памяти О. Мандельштама и стала размышлением поэта о пройденном пути («Куда этот путь, если он никуда не ведет?»). Страшный путь Мандельштама[119], поэта еврея, пишущего по-русски, гонимого изгоя и лагерника, был для Целана проекцией собственной судьбы:
Двух поэтов роднило и подобное отношение к языку как прибежищу мысли, которое одновременно — спасение и пытка.
