«Мастер германский», «немецкий учитель» из целановской «Фуги смерти» — постоянное действующее лицо истории, а не только ХХ века. Он не из «другого мира», потому что «других небес» просто нет: «И надо всей этой твоей скорбью: никаких других небес».
Некоторые критики считают, что именно политичность «Фуги смерти», включенной во все немецкие антологии, принесла Целану известность, но на самом деле, как поэт, он интересен другим — новациями в немецком поэтическом языке и уникальным эсхатологическим лиризмом. В конце сороковых «Фуга смерти» сделала его «поэтом Холокоста» во времена интенсивной денацификации Германии. Я считаю, что такая трактовка умаляет его беспрецедентные поэтические достижения, такие как огромный вес, емкость и абсолютная точность слова, сила передачи эмоций, метафоричность и мощность поэтического эффекта, достигаемого минимальным набором слов.
Мне кажется уместным поместить рядом с «Фугой смерти» другое известнейшее стихотворение Пауля Целана «Псалом» для того, чтобы читатель сам получил возможность убедиться в «единоутробности» двух ставших знаменитыми текстов.
Хотя, как говорилось, Целан писал на немецком, его поэтика так или иначе впитала в себя не просто другие языки, которые он знал, но и мощь культур, созданных на базе этих языков. Скажем, изучая иврит, поэт окунался в мир «Торы», что затем сказалось на сборнике «Роза — Никому» (Die Niemandsrose), в котором рельефно проступают судьбы еврейского народа. Зная основы Каббалы, он использовал в своей поэтике ее методы, такие как нотарикон, гематрия или тамура[118], позволяющие выискивать в тексте сокровенные смыслы и пророчества. Возможно, использование многоосновных слов или, наоборот, их осколков позволяло поэту обнажать языковые глубины или «проецировать» иврит на немецкий.
Хотя Пауль Целан не считал себя конфессиональным или еврейским поэтом, его поэзия пронизана Торой, ветхозаветными образами, темами и вопрошаниями, которые вспыхивают в ней неожиданно, смело и свободно. Говорят, что «Псалом» посвящен отношениям человека с Никем, с Никто, это слово «niemand» («никто») настойчиво повторяется в этом тексте. Но само название стихотворения («Псалом») соотносит текст с каноническими иудейскими славословиями Творцу, создавшему человека из праха земного, вдунувшего в него дыхание жизни. К этому следует добавить еврейское понимание Творца, Бога — «Б-г есть всё и ничто», Бог за пределами любых атрибутов и определений. Поэтому целановское «Никто» — не отрицание и не «пустое множество», но Имя Б-га, единственно правильное и возможное в апофатической теологии.
Что тогда поэт понимал под «розой»? Для знатоков иудаизма ответ на этот вопрос довольно прост: в главной книге Каббалы, Зогаре, роза является символом Израиля и израильского народа, чашей благословения, община Израиля часто именуется розой Шарона. У Целана роза становится символом претерпевающих страдание. Один из скрытых контекстов целановского «Псалма» — отношения Б-га и народа Израиля, заключение Завета у горы Синай, когда Израилю была дарована Тора. Поэтому одно из прочтений «Псалма» — сокровенное «размышление поэта о духовной судьбе еврейства, продолжающего верить в Б-га в этом мире, где Б-г пребывает в сокрытии и по видимости оставил Свой народ».
Еврейские мотивы и метафоры, основанные на понятиях Каббалы, вошли в поэзию Целана, начиная с книги «Роза — Никому», но мне кажется, что еврейское видится поэту как проявление всемирного.
…«Мир Библии» для него не кончается с последней записанной в кодексе фразой. Весь мир, какой он застал, и есть для него мир Библии. Ужас ХХ века, судьба его родных, его отношения с любимой пишутся в этом же свитке: это не воспоминание о библейских событиях, не комментарий, не истолкование уже написанного, а дальнейший ход рассказа. Рассказа, в котором «лучшее слово» так же неизмеримо впереди, в области надежды, как и во времена Иова. Библия у Целана — это священная история, открытая, как в начале, неутоленное пророчество о спасении.
По словам Ольги Седаковой, «Псалом» вызывает чистое изумление читателя — изумление поэтом такой душевной силы и прямоты, какую можно было бы ожидать от средневековых авторов, таких как Хуан де ла Крус, или же от поэтов, обращенных к «большим временам», как Рильке в «Часослове».
