Под пристальным взглядом трех девушек мне пришлось все выложить: и про уроки словесности, и про уроки письменности, и про книгу. От себя я добавила, что герцог ставит со мной эксперимент, хотя и не была в этом уверена. Я ожидала укоров в свою сторону за столь близкое общение с хозяином, но никто не стал меня ругать. Наоборот, мои соседки даже больше воодушевились, и весь вечер расспрашивали меня обо всех подробностях наших встреч.
— А Вам я нравлюсь? — произнесла она свой невинный вопрос, и дыхание сперло.
Конечно, вопрос не был столь неожиданным: Филис понимал, что рано или поздно его ему кто-то задаст. Правда, он не ожидал услышать его так скоро, и уж тем более не думал, что его о таком спросит ученица-служанка. Филис против воли посмотрел на нее. Марина была симпатичная: конечно, первой красавицей Труиза ее было не назвать, но и страшной тоже. Вытянутое, словно от удивления лицо в обрамлении наспех собранных светлых волос, высокий рост, объемные губы и пронзительные карие глаза.
Глаза — вот, что привлекало в ней. Они были похожи на глаза испуганного, но любопытного и озорного олененка. Карие, почти древесные глаза в сочетании со светлыми волосами Филис еще не встречал ни у кого. Все необычное всегда будоражит любопытство, манит и зовет. Только сейчас, пристально глядя на Марину, он смог рассмотреть их подробнее, но этого было недостаточно.
Поймав себя на мысли, что уж больно долго он смотрит на девушку, Филис отвернулся.
— Уже поздно, — резко сказал он. — Иди.
Объяснять ей что-либо не было желания; да и нечего было объяснять. Филис сам не понимал, почему этот вопрос заставил его реагировать так, и какой ответ, он тоже не догадывался. Марина ушла и только тогда он смог искать это объяснение.
«А Вам я нравлюсь?» — звучало в голове. Филису она нравилась, в какой-то степени. Внешность Марины мужчине была, определенно, по душе. Нравился ему открытый и веселый характер девушки, нравилось ее любопытство и нравился ее энтузиазм. Но она, скорее всего, интересовалась не этим. Филис не был знатоком женщин, но от кузины знал, что такие вопросы девушки задают, когда хотят знать про любовь. Можно ли любить почти незнакомого человека?
Если подумать, он знаком с Мариной совсем мало, всего четыре луны, последние две из которых она с завидной регулярностью лезла к нему в мысли. Много ли он о ней знает? Он знает, что когда она смущается, у нее краснеют кончики ушей, что заметно сквозь светлые волосы; знал, что, когда она пишет, пальцами свободной руки выстукивает на столе только одной ей известный шифр; знал, что если она о чем-то задумалась или замечталась, то обязательно будет либо крутить прядь волос, либо грызть кончик пера. Знала ли она что-либо подобное о нем?
Но и не знал о Марине Филис многого. Не знал, о чем она думает перед сном; не знал, какое ее самое сокровенное желание; не знал, откуда она и кто. Последнее незнание, наверное, должно было насторожить его, но он доверял ей не меньше, чем тому же Зуну, которого знал с детства. И Филис хотел узнать об этой служанке все. Марину хотелось постоянно узнавать. Он очень долго не мог понять, почему к ней относится не так, как к остальным, а потом понял. Кажется, это называется любовью.
Все эти уроки: и письменности, и, ранее, словесности — он затеял только для того, чтобы узнать, сможет ли из дикого зверька сделать достойного члена общества. Эксперимент-игра, как ловкая ловушка, расставленная пауком для невинной бабочки. Сейчас Филис понимал: он сам в шаге от того, чтобы попасться в собственные сети.
— Филис Сквалло, ты, право, душемотатель. — рассмеялся он в одиночестве. — Как можно так вымотать собственную душу?
Почти влюбиться в служанку. Глупость, не достойная герцога! Почти влюбиться в ту, кого никогда не назовешь супругой. Гадость, не достойная мужчины! Филис ненавидел тех, кто обещал девушкам свадьбу и титул, но никогда не давал. Его собственный отец был такой: зачал ребенка с работницей веселого дома, но так ни разу не назвал ее женой. В детстве Филис не понимал, почему над его матерью смеются, но потом понял. Так как отец поступать он не собирался, а значит, надо прекратить эту глупую влюбленность без права на будущее. Осталось только придумать, как.
Пятая луна уже приблизилась к исходу, и в замке герцога Сквалло царило небывалое беспокойство. За все врем, что я прожила здесь, ни разу не видела, чтобы слуги так много времени проводили на улице: обычно мы неспеша делали свою работу, прерываясь на неспешный обед, потом также неспеша ужинали и проводили досуг. Конечно, прогулки бывали и раньше, но прежде мало кто старался гулять все свободное время. Люди будто не могли насытиться теплом, которое за прошедшие пять лун не разу не сменялось другой погодой.
