– А ты? что ты там делала? – спросил Лесков с напускной ревностью. Он еще что-то добавил и замолчал на полуслове. Люлин обернулся, в дальнем конце зала из-за стола приподнялся Беликов и направился к ним, сопровождаемый Гусаровым.
– Но тогда, – сверкая белками глаз, кричал Гусаров, – я неопытен был. Котенок. Синяра-мальчишка. А сейчас, Василь Ксандрович, не сразиться бы в преф? А, товарищ майор?
– Говорю который раз, обращайся на ты и не кричи. Неужели ты думаешь, твой голос приятнее голоса той милой шатенки? – Разваливаясь на стуле, как раз напротив Лескова, Беликов раздвинул ноги и повернулся вполоборота к ансамблю, осоловелый, насупившийся, исподлобья повел глазами на певицу – та, изгибаясь тонким телом, невинно заученно улыбаясь, шла меж столиков, путаясь в длинном шнуре микрофона. – Заруби на носу. Ты – сопляк, Гусаров. Рвешься выиграть у меня? Зачем? Чтобы посадить майора в лужу? Преферанс – игра холодных умов, а не хвастливых несдержанных крикунов. Верно, Лесков? Правильно, спрашиваю? – И, не дожидаясь ответа, Беликов загоготал, небрежно наливая в рюмку, брызгая водкой на скатерть, – Лесков. Давай выпьем. – Он подозвал скучавшего Гусарова. – налей ему, Гусаров.
Гусаров пригладил волосы и, приподнявшись, не обращая внимания на Анжелу, через стол потянулся с графином к рюмке Лескова, задевая тарелки, бокалы, бутылки. Беликов залпом опорожнил рюмку, не морщась, выдохнул и несколько секунд тяжело сопел, с наслаждением нюхал воздух, потом крякнул и выговорил, тыкая вилкой в ломтики колбасы. – Хороша! Ей-богу, хороша! – И, наколов сочный румяный кружок, поднес ко рту, мечтательно закрывая глаза, потянул носом аромат. Жевал он тщательно, что-то пьяно и несуразно мыча.
Лесков, загадочно улыбаясь, не притрагивался к щедро наполненной рюмке, медленно поглаживал подлокотники, молчал, пристально смотрел на Беликова. И только когда к столу подскочил Танов, приглашая Анжелу танцевать, Сергей напрягся, вытянулся, возвысился над столом.
– Ну, Лесков, докладывай. Как успехи? Где твой любимый Антинский? Я что-то в упор его не вижу.
– У Антинского жена, знаете ли… Ждут они прибавления.
– Ну так и докладывай, рожает. А ликбез-то закончил?
– Да. Как учили. Красный нос, синий диплом.
– Плохо, плохо, Лесков. Бери пример с командира. У меня и как знамя, и диплом. О-о, наука! – Беликов заржал.
– Отодвигал бы каждый третий стакан, заимел и красный, – отозвался Лесков хмуро.
Беликов старался сохранить серьезность, но не успел согнать с загорелого лица внезапную улыбку и проговорил чрезвычайно весело:
– А если б уразумел и отодвигал куда следует? А? Верно говорю? – он пренебрежительно рассмеялся, ловко опрокидывая в рот содержимое очередной рюмки. Пил он много, тело его поминутно раскачивалось, голова бессильно клонилась, здоровые руки дрожали, но язык не заплетался, и помутневшие глаза оставались смышлеными.
– Хочешь, Гусаров подтвердит? Верно, Гусаров?
– О чем вы, Василь Ксандрович? О том… Да, вы совершенно правы, Василь Ксандрович.
– Учти, Лесков, и ты, Люлин, учти, он – молодчина! Не то что вы. Он всегда знает кому и как протянуть… Поучились бы.
– Му-гу… нашли учителя, – возразил вдруг Гусаров в секундном смятении, сразу протрезвев, и прищурился. – Грустно что-то. Анекдотец, может, а? – и вместо анекдота он понес чепуху.
Подошли лейтенанты.
– Не мельтеши, не путайся. Гусаров! Наши дела – это наши дела, – сипло проговорил Беликов. – Я не советую тебе выставлять напоказ свои чувства.
Гусаров провел языком по верхней губе, лоб его заблестел от пота.
– Василь Ксандрович, может, сигаретку желаете?
Беликов отвернулся, странно сверкнув глазами, и снова впился взглядом в Гусарова, сердито прикрикнул:
– Гусаров! Что ты за человек? Говорю тебе, здесь нет начальников. Брось этот тон. Привыкай.
– Вы, Беликов, для него начальником навек останетесь, – усмехнулся молчавший прежде Люлин и хитро, зло глянул в глаза майору. Что-то спокойно-взрослое, сдержанное появилось в его взгляде, в голосе, и расслабленно отвалившемся на спинку стула теле. Неторопливыми пальцами он вытащил из пачки сигарету, кашлянул, закуривая, и произнес неожиданно жестко, останавливая взгляд на Гусарове:
– Скажи, тебе не тяжко? В вечной зависимости. Ты же невольник, Гусаров. Трусишься, живешь, как под колпаком. Чего ты боишься? Чего? Какую мерзость таишь? Признайся, черт бешеный покайся что ли перед нами, грешными, – Люлин перевел взгляд на майора. – Ну, тогда вы освободите его от страха. Запугали, небось, скромнягу?
– Что ты городишь, Люлин? Мало ли какие могли быть дела у нас. Наши дела, – повторил он и досадливо неторопливо махнул рукой, словно отряхивая банный лист.
– Нет, не ерунда это, майор, – таинственно-приглушенно произнес Люлин. Злость дрожала в его голосе. Вставая, он смотрел на Гусарова с таким презрением, что Лесков крепко испугался. И когда Валентин вдруг дико захохотал, поймал друга за локоть:
– Без нервов, старик. Уймись.
