В зале воцарилась тишина. Насторожившись, лейтенанты устремляли внимание то на Беликова, сардонически улыбающегося, то на Гусарова, изумленного и побледневшего, то на взбешенного Люлина. Теперь дико захохотал Беликов, затрясся на стуле и, глотая слова, грязно выругался:
– Да вы что? Офонарели? Водочки мозги затуманила? Гусаров! Что за дела? За такое полагается морду бить.
– Видишь ли, Василь Ксандрович, что с него возьмешь? Перенедопил малость.
– Не смей больше орать! Ты…– Беликов едва не подпрыгнул на стуле. Музыканты ударили по струнам и крик майора потонул в грохоте музыки. Молодые офицеры остолбенели. Росло неясное подозрение кого-то в чем-то. Охваченный жарким волнением, Гусаров пробовал улыбаться и безуспешно. Прошло немало времени прежде чем он обрел власть над собой – сидел, в раздражении грыз безе, смахивал крошки с брюк. Разговор не клеился. Разошлись танцевать, вернулись. Лесков молча жевал, Люлин исподлобья следил за Гусаровым. Лишь Беликов, поглощенный танцем обаятельной шатенки, весело прихлопывал в ладоши. Анжела, заключенная в объятия Тановым, так и не покидала круга танцующих. Офицеры смеялись, гуляли по залу, но подходя к столу, где сидели Люлин и Беликов, или терялись и стояли в покорном молчании, или отходили с глуповатым выражением на лице. "Что? Что им надо? Зачем они подсели за наш столик?" – напряженно думал Люлин.
Майор облокотился на стол, жарко, тяжело дыша, и потянулся к Люлину. Удушающе пахнуло водкой,
– Ты как полагаешь, Люлин, в народном хозяйстве не ахти сладко? – и он заржал, вздрагивая всем телом. – Ну, что ты молчишь, Люлин? Оглянись, бардак кругом! А ты бунтарь. У тебя на роже написано. А знаешь, отчего ты бунтуешь? Ты не можешь жить так, как живут все они. Ты мнишь себя орлом. Но для них нужна иная стихия. И ты обижен на весь мир и считаешь, что с тобой за компанию должны быть обижены все.
Качаясь, вращая по сторонам головой, к столу подошел Лева, наклонился к Люлину с улыбкой, одновременно обозревая зал, конспиративно зашептал: "Валюха, дело есть. Выходи".
– Извини! – Люлин убрал руку Левы с плеча. – По себе судите, майор. Что ж прикажете, заливаться нам в щенячьем восторге?
– По моим меркам! – рявкнул Беликов, отчего, мнилось, в груди его захрипело. – Ну, молодежь… Ты – шизофреник, Люлин. В двадцать лет отказываться от трехсот ежемесячных дармовых денег. Конечно, при вашей-то службе. Это, Люлин, не зачуханным пехотным лейтенантом мордахой по земле елозить. Ишь, бедненький, замучили, заморили. Тебе еще дерьмо через тряпочку, да сиську сосать. Понял? Душу изливает. Ты поносил меня в умывальнике, а я, твой ротный, внушал вам, щенкам, и тебе тоже, науку армии, а не институтские штучки. Кто указывал вам на тайные пружины нашего мадридского двора? Нажимай на пружины. Не хочешь? Никуда тогда не двинешь? Это азбука. Уловил? – Беликов задержал в груди дыхание и очень быстро и зло заговорил: – Ты – никто, Люлин. Ты – червь, и я – червь. Пока нет ни денег, ни звезд, ни положения в обществе – сиди и не рыпайся, сопи в две дырочки и молоти свою копеечку! И шевели мозгами и делай так, чтобы добиться и звезд, и положения. Те, которые считают иначе, – дураки.
Люлин медленно вращал на столе тарелку с салатом. Офицеры подумали, что он не выдержит и бросит ею в лицо Беликова. Но спокойный веселый голос Люлина, скрывший молниеносную вспышку озлобленности, удивил всех.
– Я – человек! Ясно вам? Мните себя червем? Разубеждать не буду, – и он встал с необъяснимым ощущением бессилия и пустоты, думая, что Беликов, как ни печально, прав, усмехнулся, подошел к Леве, кивнул:
– Что, Костя, стряслось? Пожар в ресторане?
– Нет, не пожар, – Лева понизил голос, – тебе важно знать. Отойдем-ка.
– Слушай, говори здесь. Не стесняйся. Деньги что ли понадобились? («При чем тут деньги? Он же сказал ясно, важно для меня. Олух»).
Лева вздрогнул. Напоминание о задолженности и безудержном мотовстве повергло его в уныние. Нахмурившись, он замялся, шаркнул ботинками.
– Ну, если шутишь, – Люлин широко и просительно улыбнулся и развел руками. – Тогда пошли.
– Куда вы? – осведомилась Анжела. После танца она была в возбуждении, мила, разом посвежела.
– Извините, мы вам покинем на секунду, – сказал Лева, а Люлин незаметно кивнул тем временем Лескову.
Они вышли из ресторана. В ожидании Люлин прислонился к дереву, захлопал по карманам. Из окон напротив струился яркий свет.
– У меня болгарские, – Лева протянул пачку. – Уважаешь?
– Слабенький табачишко. Ладно, шут с ним, – ответил Люлин, проклиная эту ненужную сейчас деликатность. Сморщился, потер лоб, неловко спросил: – Так что стряслось?
Лева мешкал. Никогда он не осмеливался начинать, искал зацепку, нуждался в одобрении. Такая слабость водилась за ним. Виновато Лева посмотрел под ноги и сунул руки в карманы брюк. И Люлин, обеспокоенный его готовностью к чему-то, подумал, что Лева намерен сказать нечто новое, серьезное, важное, чего он, Люлин, не может даже предполагать. Но Лева колебался.
– Тебе б, Костя, в театр пантомимы…
