– Вы ведь знаете, ребята, что я выступать не собиралась, зашла мимоходом контрольные раздать и оказалась на собрании. Верите, нет, я была поражена, я была о вас, выпускниках, лучшего мнения. Честное слово не ожидала. Поймите меня правильно, разве дело в оценках? Разве в том, что кто-то старается, а кто-то бездельничает, сейчас вопрос о серьезном. Учительский долг научить вас, воспитать достойными гражданами, воспитать чувство товарищества, доброту, великодушие. Хомяков и Веселов – это наши, учительские ошибки и недоработки. Но позвольте, кто же, если не вы противопоставите злу добро? Кто? Вас уже по семнадцать. Раньше с седьмого класса люди шли на производство и работали, да еще как. Они были разуты и раздеты, а у вас есть все… Подумайте.
Класс молчал. Слово оставалось за комсоргом.
– Выговор…
Генка был растерян, когда его вызвали в кабинет завуча. Раньше ему никогда не приходилось бывать в этом кабинете, стоять, краснеть за двойки или плохое поведение. И сейчас он был весьма озадачен срочным вызовом.
– Разрешите, – постучавшись, спросил Ткачук, открывая дверь.
– Входите, – Григорий Иванович указал на стул и потянулся к накрахмаленному вороту рубашки. Он долго расстегивался, бормотал «м-м», кашлял. Пальцы нервно теребили связку ключей.
Генка смотрел на завуча, прикидывая, зачем мог понадобиться вечно занятому Григорию Ивановичу. Но глаза его все время куда-то исчезали. Завуч не мог начать этот лживый, тяжелый разговор. Он превосходно изучил Ткачука, Филковского, Хомякова и никогда бы не отважился на этот шаг, будучи по характеру человеком нерешительным, но он не смел перечить директору и согласился. Теперь он винил себя за трусость, из-за которой предстояло защищать неблаговидные поступки, ругать Генку, которого он уважал, как ученика, изворачиваться, избегать этих проницательных глаз, в которых отражался весь его внутренний мир. Раскачиваясь на стуле, завуч специально оттягивал разговор, обдумывал план, выверяя каждое слово, чтобы убедить юношу; наконец, оставив в покое ключи, констатировал:
– М-м-м. Не годится.
– Что не годится? – изумился Генка.
Завуч заволновался сильнее, сцепил пальцы на животе и закачался еще больше. – Понимаете, Ткачук, вы только вступаете на бесконечную дорогу жизни. Впереди у вас тысяча трудностей, вам нужна хорошая поддержка, характеристика. Я ведь в курсе, вы собираетесь поступать в военное училище, а там нужно слушать старших, исполнять приказы командиров. К тому же вам нужны хорошие оценки, впереди экзамены. А вы участвуете в нехороших делах, связались во дворе с сомнительной компанией, шумите вечерами под окнами. Зачем вам неприятности?
– Неприятности?
– Да. Вы хотите впасть в немилость к директору школы?
Ткачук мысленно поставил рядом с завучем старшего лейтенанта Груце. Какая широкая, непреодолимая спираль Бруно лежала между ними. Так они были непохожи, антиподы, воюющие армии. Он понял, зачем его вызвали, понял и то, чего от него хотят, и то, какую роль здесь играет Григорий Иванович, но отступить не мог.
– Вы должны извиниться перед Таисией Давыдовной, – менторским тоном выкладывал завуч очередной тезис своего плана. – Скажете, что инцидент оценили необдуманно, что больше этого не повторится.
– Григорий Иванович, – перебил Генка. Ему хотелось бежать из кабинета от липких, противных фраз, но он одергивал себя.
– Разве я плохо сделал, что честно сказал свое мнение о хулиганской выходке одноклассников? Разве за правду бьют?
– Ах, Ткачук! Все мы люди, все мы человеки. Мы не идеальны. Но вы с Хомяковым учитесь с пятого класса. Разве можно так, перед последним звонком. Вы же хотели поломать ему судьбу.
«Ломал или нет – это еще вопрос. Но то, что поломать надо, это точно». – Григорий Иванович, они совершили хулиганство. Я никогда не откажусь от своих слов.
– Ткачук! Ты и Филковский – главные виновники этой злосчастной истории. Вы все врете и врете прямо в глаза, как вам совесть позволяет?
– А вы мою совесть не трогайте!
– Да, вчера, Ткачук, на собрании не было еще одного человека, свидетеля Троицкого. А сегодня директор встретила его, поговорила и получается, что виноват Филковский.
– Григорий Иванович, да здесь не надо долго думать.
Троицкого не было в школе целую неделю. За это время они с Хомяковым могли договориться о чем угодно.
– Ткачук, не считай себя умнее других! Да, да, не считай. Что ты делаешь удивленные глаза? Я уверен, что здесь разберутся и без тебя, а я, как завуч школы, обязан знать правду.
– Вы меня пугаете?
– Не пугаю, а предупреждаю. Твои необдуманные действия запятнают школу. Чего ты добиваешься?
– Филковский в школу не ходил неделю. Рука в гипсе, а в даже не спросили, как он себя чувствует. Вам лишь бы дело замять.
– Ткачук! Не дерзи! – вскричал Григорий Иванович, и пальцы опять затеребили связку ключей.
– Не кричите, пожалуйста, Григорий Иванович!
– Как?! Ты мне еще указываешь? Выйди вон…
