Он не мог поверить, что девушка, которую он полюбил, умерла. Он боялся увидеть действительность. "Может это сон, кошмар?" – старался обмануть себя Генка, дрожащими пальцами оттягивая и щипая кожу на шее. Ему казалось, что если он уйдет сейчас и придет завтра, то все будет, как было вчера, неделю назад…
Ткачук медленно спускался по лестнице, ничего не видя перед собой. Также медленно брел по городу. Как долго и где ходил, Генка не мог вспомнить потом. Обнаружил себя только на койке. И снова стремительно закружилась голова, и снова его как-будто повело как пьяного, и также стремительно, по увеличивающемуся диаметру закружились серые стены, опшарпанные перила лестницы, засоренная шкурками семечек площадка; сквозь туманную пелену плыли и плыли, в изолированном пространстве, в пустоте, выворачивая душу и все его существо.
И снова недовольно скрипели монументальные двери, и мраморные львы у парадного подъезда провожали их завистливым взглядом, и невесомая музыка витала под высокими сводами, а за растрепанными ребячьми головами, вцепившись в микрофон пел Леха… А потом Лена осторожно положила на плечо свою нежную руку, теплую и мягкую, приглашая на танец. И они танцуют, и ее белые локоны нежно касаются его лица"… мне приятно твое небезразличие… твое небезразличие…,… небезразличие…"
И снова, обнявшись, они шли по запутанным улочкам, а потом наперегонки неслись по розовым дорожкам парка, прохожие счастливо улыбались им вслед; легкое дыхание, горячие алые губы – они ощутимы настолько, что хочется испить их…
Генка то проваливался во вчерашний день и вечер, и тогда его начинало знобить, и он весь трясся; то пробуждался в настоящем, и тогда одинокая слеза увлажняла ресницы. «Что же случилось? Не могла же Лена умереть так рано своей смертью? Значит…» И Генка не находил ответа. «Надо идти». Он собрался и целый час стоял перед подъездом ее дома, не решаясь войти. Он попытался определить, что не пускает, и, блуждая в мыслях, наталкивался на мрачную стену: « В ее смерти моя вина». Эх, если бы он тогда позвонил и добился, чтобы ее позвали! И тогда, может быть, все было бы по-другому. «Как я посмотрю в глаза родителям?» И Генка снова проклинал себя.
Что случилось с Леной? Генка не знал, но обостренно чувствовал, что они для него не важны: «Я и только я виноват в любом случае…»
Не давал покоя тот прощальный, беспокойный взгляд, на который не обратил внимания тогда счастливый Генка, а Лена как будто уже предчувствовала что-то. «Странно, – вспомнил он слова Лены, – Гена, у меня почему-то такое ощущение, что мы видимся в последний раз».
Мать не могла не видеть состояние сына: два дня Генка ничего не ел, ходил мрачный, не покидал квартиры и лежал раскрыв широко воспаленные глаза, с болью глядя мутным взором куда-то сквозь потолок. На ее вопрос, что с ним, Генка понес околесицу, но твердо заявил: «Ты только не беспокойся, я абсолютно здоров». Мать догадывалась, что дело скорее всего в девушке: «Поссорились, а сын очень впечатлителен». И решила его не мучить расспросами.
Генка слонялся по комнате из угла в угол, не находя себе применения, не думая ни о чем вообще, просто метался как загнанный в клетку зверью Его заставил вздрогнуть телефонный звонок. Генка сорвал трубку.
– Позовите, пожалуйста, Гену, – говорил журчащий женский голос, и молодому человеку показалось, что он где-то слышал его.
– Да, я слушаю, кто это? Говорите.
– Может помнишь, Ира…
Генка моментально узнал ее.
– Да…
– Я не знаю, Жан, как сказать… Может знаешь…, но сегодня похороны…, – Ира срезалась.
– Не знаю… – скорее пропел, чем выговорил, задумчиво Генка.
Боль подкралась к горлу,
– Ты будешь там?
– Ира, что случилось с ней?
Девушка долго молчала, потом попыталась что-то сказать, но остановилась, и Генка понял, что ей мешают слезы.
– Она отравилась, – Ира всхлипнула. И это все из-за трусости и одного козла…
Ткачука передернуло, он не понял о ком идет речь – о нем или о ком-то другом, и сжав застучавшие дробью зубы, отчеканивая каждое слово, проинес:
– Этот козел не я?
– Нет, это один из… короче, Олег…
Ненависть взметнулась в душе Геннадия к этому Олегу, как когда-то вскипала ревность. Он молчал.
– Так ты будешь?
Ткачук хотел сказать "да", но остановился, как перед стеной. Его напугал вопрос: "Что произойдет, если он встретит Олега?" Никто не удержит от преступного шага. Никто. И тогда будет уже не одна жертва, а две, и он… А значит, три. И он испугался… за себя.
– … Не знаю, не знаю… скорее всего нет. Ира! Я должен тебя увидеть! Завтра! Когда это будет возможно! Утром? Часов в одиннаддать? А где?
– Помнишь то место, у "Нектара"?
– Давай там…
