Тут мама закатила глаза и начала оседать, заваливаясь на бок. Мы с папой кинулись к ней и со всего маху встретились лбами. Я отлетела в сторону, из глаз сыпались искры и слёзы. Папа же ухитрился в последний момент поймать маму и уложить её аккуратно на пол. Прижимая локоть к подбитому лбу, прошипел: "Воды!" Я с трудом поднялась, всё вокруг шаталось и норовило куда-то сбежать. Добрела до раковины. Забыла, как открывается кран. Прошла целая вечность, прежде чем мне удалось набрать воды. Папа всё так же стоял на коленях, придерживая голову мамы, которая вдруг открыла глаза и жалобно повела взглядом вокруг. Я вдруг оказалась рядом, поднесла кружку к маминому рту: "На, мамочка, попей!" Мама отхлебнула из кружки, посмотрела на меня и зарыдала.
Остаток вечера прошёл, весьма, своеобразно: мы все дружно лежали на диване с влажными полотенцами на головах. У нас с папой на лбу наливались сиреневым громадные шишки, а у мамы от пережитого приключилась жестокая мигрень. По телевизору с выключенным звуком шла какая-то белиберда, и мы все беззвучно пялились в молчаливый экран. О случившемся, в тот вечер, не было произнесено ни слова.
На следующее утро у меня кружилась голова и подташнивало. Только я всё равно решила идти в школу. На носу четвертные контрольные, пропускать занятия никак было нельзя. Папа довёз меня до школы и сказал, чтобы я ждала его после занятий. День прошёл как в бреду, к концу уроков я уже себя не помнила из-за назойливых расспросов одноклассников. Пол класса пошли меня провожать. Каким же счастьем было увидеть папину машину за воротами!
Я попрощалась с ребятами и, с облегчением, плюхнулась на переднее сидение машины. Папа тронулся, со стоянки следом вырулила ещё одна машина и последовала за нами. Глянув в зеркало заднего вида, папа нахмурился, но ничего не сказал. А мне было не до того. В покое нас оставили лишь у въезда во двор.
Уже сидя за столом на кухне папа сказал, что мы с Вадиком завтра уезжаем в санаторий для детей с нарушением опорно-двигательного аппарата. У меня отвисла челюсть.
– Не поняла, пап! Я вроде здорова, а Вадик так, вообще, в больнице лежит.
– Тут и понимать нечего. Вадик уже дома, ему нужно пройти курс реабилитации, а у тебя в детстве был инфекционный артрит. Нужно подлечить твои слабые суставчики.
– Но Вадику и вставать-то нельзя. Как его могли отпустить из больницы?
– Ни о чём не волнуйся. Лучше зайди к себе в комнату!
Не понимая ничего, я отправилась в свою комнату. Открыла дверь и… обнаружила в комнате Вадика! А ещё его и свою маму. Вадик сразу же затараторил о том, как это здорово – вырваться из больницы. В санатории, наверняка, будет весело.
– Тебе, Маргарита, я жалую великую честь быть главным водителем моей шикарной кареты!
Тут я посмотрела вниз, и поняла, что Вадик сидит в инвалидном кресле.
– Это и есть та самая карета?
– Ну да! Правда, шикарная?
– Безумно!
Обмен любезностями прервала мама: "Доченька, папе стоило больших усилий устроить две путёвки в столь срочном порядке. Надеюсь, ты не откажешься от поездки?"
– Да не откажусь! Только объясните, кто за меня ходил в поликлинику за справками и направлениями?
Вошедший в комнату папа воскликнул: "Дочь, а тебе это интересно? Главное-то, всё решено».
– Собирай вещи. Выезжаем.
Спорить больше не было сил. На секунду вспомнилось, что ранее говорилось о завтрашнем выезде. И тут я с грохотом обрушилась на пол, споткнувшись об огромную сумку, стоящую посреди комнаты. Переполох, возникший после этого, вытеснил остатки мыслей из моей головы. Очнулась я уже у подъездной двери.
У подъезда стоял здоровенный мебельный фургон с гостеприимно распахнутыми задними дверцами. Вадика вместе с инвалидной коляской закатили вовнутрь фургона, следом запихнули меня и закинули сумки. Двери захлопнулись, мы очутились в кромешной темноте. К тому же фургон тронулся, и я свалилась на кучу сумок с багажом. В панике взвыла: «Вадик! Ты где?»
Из темноты донёсся Вадиков голос: «Я здесь, Марка!» Цепляйся за что-нибудь, а то упадешь! Ага, «упадешь»! И так уже упала…
Устроившись удобнее среди багажа, я задумалась. Глубоко задумалась. Честно сказать, задремала. Разбудил меня яркий свет и голос папы: «Просыпайся, соня!». На улице было уже утро.
Фургон стоял у крыльца серого, приземистого здания. Нас выгрузили. Я зевала. Вадик тоже выглядел не очень: бледный и усталый. Даже обошелся без обычных шуточек.
Потом пришел папа, и объявил, что пора заселяться. И мы отправились вверх по пандусу, который занимал половину крыльца. Я толкала Вадикову коляску, которая ехала вовсе не туда, куда мне надо было. Пандус показался размером с Эверест.
Потом папа уехал домой, и потекли наши лечебно-процедурные будни. Скукотища! Тем более, что санаторий был почти пуст.
Вадик лихо прыгал по всему санаторию на костылях, отказываясь от любой моей помощи. А я набрела на библиотеку и целыми днями валялась с книжкой.
Телефон я забыла дома, пришлось надеяться на Вадика, каждый день названивавшего родителям.
