Лаврушин прикрыл глаза и прислонился к металлической стенке. Корпус завибрировал. Донёсся приглушённый многотонной бронёй рокот двигателя. Бронемашина, покачиваясь, поползла вперёд.
Лаврушин пытался гнать прочь чёрные мысли, а они стояли в очередь, только дожидаясь приглашения, чтобы враз наброситься на сознание вместе с отчаяньем и страхом. Прочь, проклятые!
Он впал в оцепенение. Оно длилось с полчаса. Из такого состояния его вывел негромкий голос:
— Слушать сюда.
Голос принадлежал холёному офицеру четвёртой ступени.
— Главное, ничего не пытайтесь предпринять, — продолжил офицер. — Не наделайте глупостей.
— Что? — непонимающе спросил Лаврушин.
— Мы вас попробуем вытащить, — офицер подмигнул — ошибиться даже в полутьме было невозможно. На миг с лица офицера слетело неприступное надменное брезгливое выражение, и он превратился в обычного человека…
Бронемашина остановилась. С зубовным скрежетом дверь отползала в сторону, пропуская узенькую полоску света — та расширялась и превратилась в яркий поток, ударивший по глазам после темноты внутри «Мамонта».
Лаврушин нехотя сошёл на испещрённый следами гусениц бетон. Безрадостно оглядел мрачный двор-колодец метров тридцати в диаметре с уходящими высоко вверх серыми безнадёжно серыми стенами без единого окошка.
Пленников грубо толкнули в сторону металлической двери, которая при их приближении с лязгом провалилась вниз. За ней шли длинные, без окон и дверей коридоры с бугристыми, грубо отштукатуренными стенами.
«Ни окон, ни дверей, полна горница людей». Должны быть здесь люди, как в любой уважающей себя тюрьме. Что это тюрьма — было очевидно. А чтоб у Звездоликого, да тюрьма пустовала. Не может такого быть!
Охранники остановились перед распахнутой тяжёлой металлической дверью. Лаврушин получил удар прикладом в спину, пролетел несколько метров и упал. За ним последовал Степан — он тоже плюхнулся на пол, но с гораздо большим шумом, как мешок с мукой.
— Ну что за подлецы, — Лаврушин, простонав и потирая спину, присел на корточки.
Дверь закрылась, камера погрузилась в темноту.
Лаврушин поднялся на ноги, чувствуя, что стоит на чём-то мягком и упругом и, выставив перед собой руку, осторожно направился вперёд. Споткнулся обо что-то тоже мягкое и упал, почувствовав, что упал на какой-то предмет мебели типа кресла.
И зажмурился. Свет резанул по глазам. Он был ярок, как в операционной.
— Дела-а, — произнёс Степан.
— Ничего себе, — следом сказал Лаврушин, когда открыл глаза и огляделся.
Он ожидал увидеть что угодно — острые крючья, деревянные колья, ржавые от крови пыточные инструменты, разложенные на столе, или дыбу на худой счёт. Лежанка из хвороста, лужа на полу и склизские стены, усыпанный битыми бутылочными стёклами пол, крысиный писк и шорох — это было бы нормально для тюрьмы. Но…
— Это что, санаторий? — деловито осведомился Степан.
Видимо, диктатор не терял надежды договориться по-хорошему. Потому и предоставил подобные апартаменты, тянущие на пятизвёздочный отель. Овальная комната была площадью наверное в сорок квадратный метров. Потолок был куполообразный, стеклянный. В помещении было три мягких округлых — ни за что не уцепишься, кресла из красного пластика и два таких же дивана. Полы и стены были мягкие, как диванные подушки, в них утопали ноги. На стене было два больших телевизионных экрана.
— Тут какой-то подвох, — уверенно отметил Лаврушин.
— Думаешь? — с сожалением спросил Степан.
— Уверен.
И они в молчании начали ждать этого самого подвоха.
И дождались…
Человек кричал от ужаса и боли. Кричал так, что кровь стыла в жилах. Это был предсмертный вопль раненого, обречённого, раздираемого на части существа.
Лаврушин втянул голову в плечи. И заозирался, как затравленный зверь. Вопль повторился. Стало понятно, что доносится он из динамиков под потолком.
— Бисова сила, — прошептал Степан, затыкая уши. Но это не помогало.
Новый вопль был ещё страшнее первого. И от него невозможно было заслониться, спрятаться. Он продирал до косточек. Он выкликал из глубин сознания все страхи. Хотелось взвыть в такт этому крику.
А потом зажглись голографические экраны. И тут же стало понятно — у кричащего человека были все основания для такого бурного проявления чувств. Специалисты в белых комбинезонах пилили ему, привязанному к кушетке, ногу. Циркулярная пила взвыла и вновь погрузилась в живую плоть.
Это жизнеутверждающий рекламный ролик длился минут пять. Земляне закрывали уши и глаза. Но было в происходящем на экране что-то такое, что вновь и вновь приковывало взор.
Тишина обрушилась неожиданно. Она пришла как освобождение, пролилась бальзамом.
Час заключённых не беспокоили. Затем раздвинулись створки рядом с дверью, и в помещение вкатилась тележка — тоже как и всё здесь округлая, лишённая острых углов и деталей, которые можно отломать и использовать для нанесения телесных повреждений. Она была заполнена едой на тарелках из мягкой пластмассы.
— Заботятся, ироды, — сказал Степан, оглядывая тележку и потирая руки. Он заметно проголодался. А поесть со вкусом он любил.
