— С оружием Дзу, — сказал он, — мы вытрясем из Кунана душу. Мы будем владеть этим миром. Миллионы людей будут копошиться у наших ног. Они будут жить или умирать по мановению наших рук. Дышать будут по нашей воле, — теперь в его голосе проскальзывала одержимость. Безумие лёгкой кистью художника-визажиста тронуло его лицо.
— Мы не будем ввязываться в конфликт с Содружеством — ведь Тания боится именно этого. У меня холодный разум. Я знаю, что даже с оружием Предтечей шансов в этой войне у нас нет. Но Кунан уверен в обратном — и он страшен в своём неудержимом порыве. Кроме того, нам хватит дел и здесь.
Он замолчал, и лицо его приняло обычное холодно-неприступное выражение. Потом он презрительно изрёк:
— Я говорю — нам. Вы хоть понимаете, насколько это щедрое предложение?
Лаврушин кивнул.
— В противном случае вы сгниёте в этом каменном мешке. А Кунан тем временем найдёт сокровище. Сам. Он близок к цели.
— Насколько близок? — поинтересовался Лаврушин.
— А мы уже партнёры? — усмехнулся Друвен.
— Пока ещё нет.
— Откажитесь от моего предложение. Заупрямьтесь. И тогда Звёздное Содружество останется лицом к лицу с агрессором. А на Химендзе умеют воевать. Мы воевали всю историю.
— Умеете, — согласился Степан.
— Галактическая война, — с нажимом произнёс Друвен. — Или ваше согласие. Суть выбора.
Лаврушин напряжённо раздумывал, что делать. Отдать оружие Друвену — это исключено. Отказаться — верная погибель. Попробовать поводить за нос опытнейшего придворного хитреца? Насколько это возможно? Покажет время — но попытаться можно. Это значит немного оттянуть гибель. А время владеет судьбой. Судьба же порой мчится головокружительными и непредсказуемыми виражами.
— Как вы решились прийти сюда? — спросил Степан. — Камера наверняка прослушивается.
— И просматривается. Но на пульте — мои люди… Вы согласны отдать «Сокровище Дзу»? — в голосе Друвена прорвалось сдерживаемое нетерпение.
— Я не знаю, где оно, — ответил Лаврушин.
Он в двух словах объяснил ситуацию. Всё равно она скоро станет секретом полишинеля. Учёные Химендзы быстро продвигаются в расшифровке «Книги седьмого взмаха Дзу». Тем более диктатор уже знает о «ключе».
Похоже, Друвен был в курсе всех тонкостей проблемы, поэтому кивнул, решив, что землянин вполне откровенен с ним, и осведомился:
— Мы заключаем соглашение?
Ответь Лаврушин «нет» — им не прожить и пяти минут. В доводах Друвена было своё рациональное зерно. Он вёл торг умело и предлагал выгодные условия. Он был уверен, что гости ответят согласием. Поэтому не удивился, когда Лаврушин произнёс:
— Заключаем.
— Обсудим детали.
— К вашим услугам.
— Завтра завершится первый этап обработки. Вас снова повезут к Звездоликому. Если не договоритесь с ним, будет второй этап.
— Какой?
— На ваших глазах станут убивать людей.
— Что?!
— Химера совести. Самая опасная из химер, — сказал Друвен. — Особенно сильна она на Тании. И в этом её слабость.
— И сила.
— Нет, только слабость… Вы ответите диктатору отказом. Вас повезут обратно. По дороге я вас вызволю.
«Уже второй, кто обещает нас вызволить, — подумал кисло Лаврушин, вспоминая высокомерного офицера четвёртой ступени, провожавшего их в «Мамонте». — Это планете кишмя кишит доброжелателями».
Друвен напоследок оглядел землян с ног до головы с изучающей бесстрастностью врача, а скорее — паталогоанатома и предупредил:
— Не вздумайте играть со мной. Это не выгодно ни вам, ни Содружеству. До встречи.
— Пока, — прошептал Лаврушин по-русски.
Дверь за советником затворилась, и земляне оставались наедине с телеэкранами. И всё пошло своим чередом. Вновь накатывали мягкие морские волны. Идиллия прервалась очередным визгом — эту жертву со вкусом и смаком пытали электротоком.
— Когда это кончится? — через полчаса благим матом заорал Степан, затыкая уши.
И тут по спине Лаврушина побежали мурашки. Он почувствовал в камере чужое присутствие. Присутствие чего-то жуткого и ирреального. И понеслась телега по ухабам.
Может быть — хотя верится с трудом — чудес не бывает. Может быть, как утверждают некоторые наивные и самонадеянные полуразумные индивидуумы из рода обременённых научными званиями гомо саппиенсов, любое чудо всего лишь жалкое проявление каких-то жалких неизвестных законов. Только вот когда тебя касается нечто неведомое и зловещее, об этом как-то забывается. И чудо воспринимается именно так, как должно — как ЧУДО.
Послышался резкий щелчок, будто ударил хлыст.
Экраны и лампы выключились. Перестал шелестеть кондиционер. По комнате поползло зыбкое вязкое фиолетовое марево. Тишина после «стерильной обработки» вовсе не радовала. За ней скрывалось нечто куда более худшее.
В комнате несколько секунд царила фиолетовая полутьма. А потом все предметы засветились бледным сиреневым светом. Он был неустойчив, как огонёк зажигалки на ветру. Он мерцал. Постепенно становился сильнее. По стенам пошли полосы — бессистемные, будто развлекался пьяный светотехник. Они всё убыстрялись и убыстрялись. Запахло озоном. Послышался электрический треск.
