На тарелках были аппетитные куски мяса, жареные овощи, фрукты. В пластмассовых фужерах пузырилась приятно пахнущая жидкость.
Степан подцепил резиновой ложкой мясо. Оно так и выпало из его рта. Из динамиков снова донёсся крик — по сравнению с ним предыдущие вопли были жалким бараньим блеяньем.
— Сволочи! — Степан застонал и бросил тарелку о стену. Мясо и овощи растеклись по зелёному пластику.
Так им пошло-поехало. Опять слышались вопли. Зажигались экраны. Картины, которые показывали, становились всё жутче и жутче. Наконец, Степан не выдержал и начал со всей дури барабанить кулаком по экрану. Однако тот был сработан на совесть и был рассчитан на такие случаи.
К концу дня Лаврушин понял, что полностью вымотан, опустошён. У Степана взгляд стал как у затравленного волка, которого вписывают в красную книгу.
На ночь их оставили в покое.
Спали земляне плохо, урывками. Утро ознаменовалось больной головой и ожиданием новых воплей и сцен пыток…
Шуршали набегающие на песок волны. Катились белые барашки. Маячил вдалеке треугольный парус и парил дельтаплан. Экраны давали полную иллюзию реальности, так что краба, ползущего по песку, хотелось потрогать рукой. Лаврушин и попытался это сделать, естественно пальцы ощутили холодную стеклянную поверхность экрана.
— Сволочи, — это слово Степан повторял всё последнее время.
Идиллия кончилась. Начался ужастик. Опять крики. Скрежет распиливаемых костей.
Пытка длилась много часов. Изощреннейшие световые и звуковые эффекты, возможно, инфразвук и электромагнитное воздействие — всё было направлено на одно — открыть двери в мозгу для кошмара.
И это удавалось. Кошмар всё глубже внедрялся в сознание. Он опутывал его мягкими щупальцами и сдавливал всё сильнее. Это был не резкий ужас, вызывающий выброс адреналина. Это был тягучий вялый страх, перемешанный с невероятным отвращением. Это походило на казнь, когда человеку не рубят голову, а неторопливо вытягивают все жилы. Настали минуты, когда Лаврушин ощутил, что психологическая защита таниан начинает ползти трещинами, и на пороге — безумие. От него могла избавить только смерть.
Лаврушин понимал — что избавления от кошмара нет. Но всё-таки в глубине души жила надежда, хотя в такой ситуации надеяться на что-то было смешно. Там, где нет места расчёту, появляются мечты. Лаврушин мечтал о том, что дверь распахнётся. На пороге окажется Инспектор с лучемётом. Он сделает широкий жест — путь свободен, я успел.
И дверь действительно распахнулась. Лаврушин вдруг поверил, что мечта сбудется.
Но это был вовсе не Инспектор. Пленников посетил советник диктатора.
— Здравствуйте, — сказал Друвен…
Есть старый земной анекдот. Беседуют оптимист и пессимист, Пессимист стонет: «Дальше всё будет хуже, хуже и хуже». Оптимист радостно восклицает: «Нет. Хуже некуда».
Сейчас, глядя на гостя, Лаврушин никак не мог решить, кем же ему быть — оптимистом или пессимистом? Несёт ли гость с собой мешок с новыми неприятностями, или хуже уже некуда?
Друвен был с ног до головы закутан в чёрный плащ, что придавало ему сходство с Мефистофилем.
— Ну как вам здесь? — осведомился он, обдав землян ледяным, пронизывающим, рентгеновским взором. Похоже, на Химендзе с детства тренировались и соперничали в том, у кого взгляд более противный. Аборигены достигли в этом искусстве больших высот.
— Отлично! — воскликнул налившийся кровью от злости Степан.
— Система обработки, которой вас подвергают — гордость нашей передовой науки, — сообщил Друвен.
— Есть, чем гордиться, — поморщился Лаврушин.
— Никаких физических страданий, — Друвен будто рекламировал свою знаменитую систему для продажи. — Чисто. Стерильно. Вся борьба перенесена на поле человеческого сознания. Там нет места грязи, крови, нечистотам.
— Это гуманно.
— Конечно. Кунан понял, что пытками от вас ничего не добиться. Остаётся единственный путь — пробудить в вас страх перед смертью и страданиями. Он надеется, что вы благоразумно выберете жизнь.
Друвен хитро прищурился. Земляне ждали продолжения его речи.
Помолчав, он продолжил:
— Жизнь же удивительна. Это игра света, тысячи радостей и наслаждений. Это власть. В конце концов — это просто жизнь.
— Бесполезно, — вдруг прорвало Лаврушина. — Что такое Звездоликий и его власть нам прекрасно известно. Никогда не мечтали стать соучастниками его злодеяний.
— Ах, совесть. Совесть… Это дорога в никуда.
— Нам со Звездоликим не по пути. Всё.
— А кто говорит о Звездоликом? — теперь у Друвена были не глаза, а щёлочки, в которых плясали черти.
Тут Лаврушин разом понял — и к чему этот визит и куда клонит Друвен. А главное — он понял, что визирь диктатора поставил на карту.
— Речь идёт обо мне, — торжественно объявил Друвен.
— Во даёт, — восхитился Степан. — Лаврушин, он шефа подсидеть хочет.
Друвен прикусил губу, но тут же овладел собой.
