Вдали замаячил военный патруль — два фрица с надвинутыми на брови касками и автоматами МП-40_
Друзья свернули на тихую, не тронутую бомбёжками улицу из двух-трёхэтажных домов с липами без листьев.
Из-за поворота выехал и, натужно воя, проехал мимо переполненный солдатами грузовик. За ним появилась небольшая чёрная машина с эмблемой «Мерседеса» на капоте. Она резко затормозила в нескольких метрах от друзей.
— Дела-а, — протянул Степан.
Из «Мерседеса» вышел Штирлиц!
— Стойте, — приказал он.
Обалдевшие друзья и не собирались никуда бежать. Штирлиц подошёл к ним и смерил их оценивающим, всевидящим, буравящим взглядом профессионального супершпиона и советского мужского эталона.
— Здравствуйте, — расплывшись в глупой улыбке, произнёс Лаврушин, тут же поняв, что использовал русский язык.
Штирлиц держал в руке свёрток.
— Вас то мне и надо.
— Но…
— Никаких но, — Штирлиц протянул Лаврушину свёрток. — Уполномочен передать вам.
Лаврушин развернул газету и изумлённо уставился на небольшой деревянный предмет — параллелепипед с семью клавишами, напоминавший детский клавесин. Он был грубо выкрашен в зелёную краску, сработан топорно, как дешёвая самоделка.
— И что с этим делать? — спросил Лаврушин.
— Это спасение, — пояснил советский разведчик.
— Какое такое спасение? — возмутился Степан.
— Будьте осторожнее с ним. Не забывайте — мы все под колпаком.
— Ага, — кивнул Степан, в его голове ещё гуляли водочные пары. — У Мюллера.
Штирлиц странно посмотрел, раздумывая, подходят ли здесь расхожие слова «он слишком много знал», и стоит ли на месте расхлопать этих людей.
— Нет, не у Мюллера, — наконец, сказал он. — Много хуже… До свиданья.
— Привет пианистке Кэт, Максим Максимович, — махнул ручкой Степан.
Глыбу самообладания Штирлица не мог сдвинуть с места никакой ураган. Но его рука потянулась к карману. Потом он решил из каких-то своих соображений, что расстреливать странных людей не стоит, молча обернулся и пошёл прочь.
Знаменитый на всю Россию «Мерседес» уехал. Неожиданно Лаврушин, почувствовав на себе чей-то взгляд, обернулся. И увидел на ступенях островерхого двухэтажного дома с ухоженным подъездом застывшую высокую мужскую фигуру в тёмно-синем плаще. А ведь плащ этот подходил к данному месту ничуть не лучше, чем нейлоновые куртки и американские джинсы. Тот человек был здесь чужим.
Фигура исчезла в подъезде. Громко хлопнула дверь.
Везения хватило на пятнадцать минут. Идея поиском подвала, где можно схорониться, оказалась не из лучших. Друзья всё же дождались неизбежного — услышали такое неродное, но знакомое каждому русскому человеку:
— Хенде хох.
Двое патрульных — отъевшиеся в тылу мордатые псы в серых шинелях, настигли Лаврушина и Степана на небольшой церковной площади, где выстроилась длинная очередь за водой. Толпа радовалась — не каждый день на твоих глазах вяжут диверсантов.
— Что? — растерянно спросил Степан по-немецки.
В ответ дуло автомата дрогнуло, и Степан понял, что фриц выстрелит. И, поборов своё знаменитое упрямство, стиснув зубы и играя желваками, поднял руки вверх.
Через десять минут друзья томились в подвале местного отделения Гестапо. Судя по дурной репутации этого учреждения, церемониться тут не принято.
— Кто? Откуда? Цель заброски?! — орал пузатый потный фриц в чёрном кителе с одним погоном.
Сидевшие на привинченных к полу табуретках друзья только пожимали плечами.
— Англичане? — гестаповец ткнул в «Мальборо», которое достали из кармана Степана.
— Да, да, — закивал Лаврушин.
— Англичане. Ваши «галифаксы» и «ланкастеры» бомбят немецкие города. От ваших бомб гибнут немецкие дети! Вы убийцы! Кровожадные убийцы!
Лаврушин пожал плечами.
— Цель заброски?! — продолжал орать гестаповец.
Дальше по идее должны были быть пытки, иголки под ногти. До такого доводить не хотелось.
Неожиданно Лаврушина осенило. Мгновенная вспышка озарения. Он «проинтуичил». Будто прикоснулся к огромному, бездонному источнику информации и ухватил из него то, что было нужно. В голове сложилась мозаика.
— Всё объясню, — сказал Лаврушин и кивнул на «клавесин», извлечённый из его кармана и лежащий на столе. — Инструкции центра в этой штуке. Только руки развяжите.
Гестаповец был из доверчивых и наивных. Он не привык, что его обманывали в этом кабинете. В таких кабинетах не обманывают, это нарушение незыблемого ОРДНУНГА — знаменитого порядка Великой Германии. В таких кабинетах положено умолять о прощении и снисхождении. И с английскими диверсантами он дела иметь не привык, как-то всё больше попадались разносчики пораженческих настроений и злобных слухов. Поэтому он отдал приказ, и Лаврушина освободили от наручников.
— Вот, — Лаврушин нажал на клавишу «клавесина».
Из недр игрушки вырвался необычно мощный скрежещащий звук. Солдаты у выхода сжали автоматы и подались вперёд.
— Спокойно, — Лаврушин нажал ещё на три клавиши, выжав из «клавесина» жуткую мелодию.
— И вот, — он нажал на следующую клавишу и схватил за плечо Степана.
— Пристрелите их! — заорал гестаповец.
Но было поздно.
В воздухе возникла воронка. Она засосала друзей.
Тьма.
А потом застрочил автомат…
