— Не уважает, — вздохнул Лаврушин. — Подселенец…
После возвращения из жизнь друзей изменилась. Хотя не то чтобы изменилась. Это мягко сказано. Её просто переписали. Точнее, перерисовали все декорации, оставив главных героев.
Лаврушин отлично помнил, что в 1989 году они отправились в путешествие по пси-мирам. И вернулись они оттуда в свой мир — к своим знакомым, ничуть не постаревшим, в свой институт, только немножко другой, в свои квартиры, обставленные почти так же. Вот только время перенеслось больше чем на два десятка лет вперёд. Теперь и у Степана, и у Лаврушина было два комплекса воспоминаний — одна жизнь старая, закончившаяся в восемьдесят девятом. И новая — тоже известная до мельчайших подробностей. И вещи — вроде и чужие, и своим — ноутбуки, плазменные панели, Интернет. Что это такое — никто объяснить не мог. Радовало лишь, что Лаврушин здесь аж доктор наук. Не радовало — что он на фиг здесь никому не нужен.
Дела в новой реальности у друзей шли, мягко сказать, так себе. То есть так, как у всех «неброкеров». Когда грянула ползучая революция, Лаврушин разделил мир для себя на «брокеров» и «неброкеров». Первые в глобальной российской игре в «дурака» захапали все козыри, а у вторых, какими бы выдающимися людьми они не были, были на руках сплошь шестёрки, притом ни одной козырной.
Перестройку сменила постперестройка — такая злобная, никчёмная, тупая тварь в заплатанных и дырявых обносках, которая больше всего на свете любила жрать. Помимо всего прочего схавала она не глядя и дотации на Институт смежных проблем.
И в институте начался какой-то болезненный, высокотемпературный, как при малярии, загул. Парторги, комсорги, записные болтуны стали вдруг бизнесменами. Если точнее — ярмарочными лоточниками, орущими: «Налетай-подешевело». В тех, кто налетает, недостатка не было. Двинули в институт бывшие мировые враги. Они хозяйски копались в экспериментальных установках, слюнявя пальчики листали бумаги, в верхних углах которых было стыдливо вымарано белилами «секретно. Экземпляр номер…»
«Карашо», — каркали при этом немцы. «Холосо», — сюсюкали японцы. «Хорьошо», — лыбились американцы. Им действительно было хорошо — о таких разработках они не могли и мечтать. И институтским «бизнесменам» было «карашо». Они были при загранпоездках, при иномарках и при хрустящих баксах. А Лаврушину и другим учёным было вовсе не «холосо». Потому как дубиной над ними нависла «САМООКУПАЕМОСТЬ». Когда звучало это слово, внутри всё холодело и обрывалось похлеще, чем в пыточной камере у «Звездоликого».
Что оно означало? То, что перспективные, направленные на третье тысячелетие разработки должны были сегодня в унисон захрустеть баксами. Не сыпется баксовый дождь? По боку направление. Прикрывались целые лаборатории. Завлабы уходили в челночники, лаборанты — в банкиры, лаборантки — на панель. Единственно, кто чувствовал себя отлично — новая, самая перспективная, лаборатория экономических проблем. Там все собрались как на подбор — прилизанные, мытые «Тайтом», чищенные «Аквафрешем», выглаженные, при галстуках очкарики. Они всё время улыбались и говорили с особым шармом — с английским пришёптыванием. Зарплату получали не в россиянских древесностружечных деньгах, а в полновесных баксах и прославились экономическим открытием, явившимся блестящим продолжением теории бессмертного Шарикова. Тот предлагал решить все проблемы просто — собрать всё имущество и поделить. Мыслители из экономической лаборатории пошли дальше — взять всё, собрать, да загнать, лучше дешевле, или задаром, а ещё лучше — отпетому жулью. Главное создать класс, которому есть что терять, тогда «коммуняки поганые» никогда не вернутся. А экономика авось сама наладится. Или не наладится.
В лабораторию к Лаврушину повалили желтолицые господа с подножья Фудзи. Их косые глаза всё замечали. Тут он и вспомнил о САМООКУПАЕМОСТИ, от имени института всучил самураям генератор Н-излучения, разгоняющий до космических скоростей эворлюцию ждивых систем. Отдавал он его с чистым сердцем. Лучшие оборонщики СССР сломали зубы и завернули мозги, пытаясь понять его принцип или на худой случай добиться схожего эффекта. Без толку. А куда там японцам и американцам. Отдал Лаврушин покупателям и всю свору животных уродов — жертв Н-облучения. И даже гигантский муравейник, выросший под действием излучения — он японцев почему-то поразил больше всего. Они подогнали огромную платформу, при помощи хитроумного погрузчика подцепили муравьиную кучу и увезли её в сопровождении мигающего гаишевского «Форда». Иены, или чем они там расплачивались, позволили продолжить запланированные работы, выплатить зарплату сотрудникам за последние полтора года.
В честь этого друзья и пили. Степан курил «Мальборо», которое презентовали японцы. Он после путешествия на Танию начал много курить.
— А ты знаешь, что это такое? — Лаврушин кивнул в сторону уродливого аппарата, занимавшего угол комнаты.
— Фиговина, — коротко определил Степан.
— Генератор пси-поля.
— Опять?!
— Ага.
