— Ляпота, — отметил Лаврушин.
— Сойдёт. Что делать будем?
— Жить будем. И ждать, пока на меня музыкальное вдохновение найдёт.
— А оно найдёт?
— Найдёт. Деньги есть… Сейчас передохнём. И в ресторан. Погуляем, как буржуи, — Лаврушин плюхнулся на маленький плюшевый диванчик в гостиной и прикрыл глаза.
Он и не заметил, как провалился в сон. Сон был тревожный и чуткий. Сначала. Но постепенно он засасывал всё глубже.
Лаврушин проснулся неожиданно резко.
В комнате было тихо. Безлюдно.
— Степан, — позвал он.
Никакого ответа.
Что-то тревожно изменилось в мире. Появилась некая хрустальная чёткость. Улица гудела внизу, но как-то отстранилась. Будто она была уже не важна. Самое главное происходило здесь, в этом номере.
В ванной шуршала вода.
— Плескается, — кивнул Лаврушин.
Но беспокойство не проходило. Он поднялся с диванчика. Потянулся. Голова была ясная. Не осталась и следа от усталости.
— Степан, — снова позвал Лаврушин.
Он пошёл к ванной. Положил ладонь на ручку.
— Ты там?
Молчание. Но кто-то там плескался.
Лаврушин нажал на дверь. Шагнул в наполненную липким паром ванную.
Под душем стояла девушка. Обнажённая. Прекрасная. Вода ласкала её изумительные бёдра, струилась по её полноватой, будто распухшей от переполнявшего желания груди. В незнакомке было что-то такое, что моментально поднимает давление… и всё остальное.
— Простите, — произнёс Лаврушин, делая шаг назад.
— Ах, дорогой, я так ждала тебя, — девушка шагнула ему навстречу.
Лаврушин застыл, не в силах пошевелиться.
— Ты так прекрасен.
Она провела ладонью по его груди, потеребила рубаху. Каждое её движение отдавалось сладкой истомой.
— Я тебя люблю, — она прижалась к нему влажным, в искрящихся каплях на упругой белой коже телом. Руки её обвили его шею.
— Я тебя обожаю, — зашептала она.
А руки стискивались на шее всё крепче.
Лаврушин отпрянул.
— Ну что же ты, приди ко мне, любимый.
Лицо её начало меняться, черты заострялись и становились отвратительными. Груди опадали мерзкими серыми складками.
Лаврушин прижался к кафелю, попытался оттолкнуть женщину.
— Нет!
— Да, дорогой.
Она взмахнула рукой, и грудь Лаврушина обожгло. Рубашка порвалась. Под ней выступила кровь.
— Да, — шептала она жарко, А лицо всё морщилось. Женщина, или кем она теперь являлась, злорадно осклабилось.
Скрюченная рука потянулась к горлу жертвы.
— А-а! — заорал Лаврушин…
— Э, проснись, — кто-то с такими словами теребил его за плечо.
Лаврушин приподнялся, встряхнул головой.
— Что это было?
— Ты заснул, — сказал Степан. — А во сне начал кричать.
— Приснилось, — Лаврушин потрогал пальцами виски. — Точно, приснилось.
Голова была ясная, свежая.
— А чего приснилось?
— Какая-то голая девка пыталась меня придушить.
Лаврушин потрогал грудь.
Рубашка была порвана. А на коже краснела свежая ранка, из которой сочилась кровь.
— Как это ты себя? — удивился Степан.
— А я ли?
— А кто ещё?
Лаврушин неопределённо пожал плечами. Слишком явственный был сон. Он готов был поклясться, что всё было наяву. Но против фактов не попрёшь. Действительно, сознание под гнётом обрушившегося на него вполне могло выкинуть какой-нибудь фортель. Надо беречь нервы. Бегать трусцой. И соблюдать диету. Тогда не будет во сне являться чёрте кто.
— Вот что, надо спокойно посидеть, поесть, успокоиться, — предложил Степан.
— Обеими руками за.
— Заказываем тебе новую рубашку. И идём в кабак.
— Поубивают же друг друга, — обеспокоенно произнёс Лаврушин.
— Сами разберутся, — Степан увлёк друга через холл, в котором, визжа «кия» так, что уши глохли, дрались два каратиста — один в чёрном, другой в белом кимоно.
«Кия!» — деревянная панель на стене вдребезги. «Кия!» — дверь проломлена пяткой. «Кия!» — поручни лестницы расколоты. «Кия, кия, кия!» — серия убийственных ударов по голове противника, впрочем, без какого-либо видимого эффекта. Молотили они друг друга дико, мощно и без единой капли крови.
— Больно им, — посочувствовал Лаврушин.
— Вряд ли. Это не наше дело, — Степан затащил друга в лифт.
Удивительные путешествия отучили его ввязываться в чужие дела на чужих планетах и в иных мирах. Он уже был не тем безрассудным Степаном, который тупо ввязывался во все конфликты и старался везде навести порядок. Со старыми привычками шансов прожить у него исчезающее малы, поэтому пришлось перестраиваться.
Ресторан располагался на втором этаже. С треском из его дверей вылетел тот же худой господин, которого выкидывали утром через стекло. Он поднялся. Отряхнулся. Дюжие официанты отряхнули руки.
— А поесть у вас можно? — опасливо спросил Лаврушин.
— Вне всякого сомнения, господа, — метрдотель во фраке поклонился, приглашая гостей проходить. — Это самое тихое заведение Нью-Йорка.
