В абсолютной тишине — ничего не слыша, ни о чем не думая, — я тупо смотрела в покрытый сумраком коридор, где только что стихли шаги Джека Воробья. Меня словно вытряхнули из собственного тела. Казалось, я не могу шевельнуться. «Часть команды, часть корабля», — некстати хохотнул во мне оптимист. Что-то поднималось из мрачных глубин души или сознания. Глаза защипало. Так хотелось реветь. Биться в истерике. «Нельзя!» — холодно скомандовал разум. — «Держи марку!». В следующий миг я с бешеной скоростью сорвалась с места и бросилась бежать. Очнулась, лишь когда носок сапога зацепился за ступеньку на трапе и я едва не расквасила мокрое от слез лицо о просоленный борт «Призрачного Странника». Не останавливаясь, я влетела в каюту и хлопнула дверью, аж переборки задрожали. В голове по-прежнему было предательски пусто, но слезы лились ручьями, без остановки. Словно рыба, я хрипло хватала воздух и заходилась новым приступом плача. Вот что значит — «душили эмоции». Мне было жутковато и отчасти противно смотреть на себя — как кукла сидящую на койке и рыдающую навзрыд. Взгляд встретился с отражением в зеркале. Раскрасневшаяся, распухшая физиономия. Дрожащие губы. Слюни, сопли.
— Фу! — завопила я, запустив в зеркало подушкой. С гулким стуком она придавила стекло к столу. — Прекрати! — полным ненависти голосом скомандовала я. С рваным вздохом душивший горло плач отступил.
Я наполняла легкие большими порциями пропитавшегося морем воздуха и со свистом выпускала его через нос. Истерика отступала или, может, лишь создавала видимость капитуляции. Вскоре усилившаяся качка дала понять, что «Странник» покинул бухту. Запылал огонек в масляном фонаре. Я улеглась на койку, неотрывно следя за пляской крохотного пламени, прислушиваясь к скрипу обшивки, к шипению волны — лишь бы только оставить голову всё такой же пустой. И всё бы ничего, но в сердце угодила заноза и при каждом биении она причиняла боль, заползала всё глубже, царапая, вгрызаясь. Сна не было ни в одном глазу. Как назло. В последнее время приходилось повторять эту фразу всё чаще. Как будто бы я потеряла кроличью лапку, и удача обернулась ко мне другой стороной.
Не знаю, как много времени прошло в бессмысленном созерцании раскачивающегося фонаря, прежде чем к каюте направились осторожные шаги. Вот они замерли у двери, настороженно, прислушиваясь к тому, что происходит внутри.
— Не сплю, — отозвалась я и тут же испугалась собственного голоса, как у курильщика с полувековым стажем, да ещё и заболевшего бронхитом.
Пока Джеймс входил в каюту, я уселась, пытаясь откашляться. Взгляд Уитлокка тут же упал на подушку, всё так же венчавшую столик. Молча, и глазом не моргнув, я стянула её на койку. Капитан присел рядом.
— Мой отец всегда придерживался мнения, что у женских слез не бывает причины, — мягко заговорил Уитлокк. — Я с этим не согласен. Можно узнать причину твоих? — Я подняла на пирата виноватый взгляд. — Хотя, полагаю, я знаю имя этой причины, — добавил Джеймс, подарив ободряющую улыбку. — Не обещаю, но надеюсь, что тебе полегчает, если ты поделишься…
Он так и не успел договорить, меня будто прорвало. Я схватила слегка опешившего англичанина за руки и начала взахлёб, давясь эмоциями и вновь нахлынувшими слезами, пересказывать — может, и минуя хронологический порядок, — всё, что произошло в капитанской каюте «Черной Жемчужины». Взгляд суетливо носился то по пляшущим на переборках теням, то встречался с терпеливым вниманием в голубых глазах собеседника. Мне не хватало воздуха, слов, чтобы всё описать и попутно дать оценку происходившему. Наверное, со стороны я выглядела как помешанная, что год прожила с кляпом во рту, а теперь в принципе не может замолчать. Слова лились сплошным громким эмоциональным потоком, а затем всё это завершил типичный женский плач. Как вдруг теплые ладони Джеймса охватили моё лицо. Я тут же замолчала. Рыдания прекратились. Глядя раскрасневшимися глазами на пирата, я закончила:
— И мне просто необходимо обучиться настоящему фехтованию!
Джеймс заулыбался.
— Прекрасно, — тепло отозвался он, — по крайней мере, одну проблему мы точно решим.
— Спасибо, — пропищала я и, поддаваясь порыву, уткнулась Уитлокку в плечо. Руки непроизвольно сомкнули кольцо объятий. Затем, немного несмело, мужские ладони легли мне на спину. Мы просидели так несколько минут — я успокаивала истерику, прислушиваясь к ровному биению капитанского сердца, а Джеймс просто слегка поглаживал меня, словно бы отгораживая от внешнего мира. И я поймала себя на мысли, что готова просидеть так ещё не один час. — Знаешь, — я наконец отстранилась, — я ведь прекрасно понимаю, что это были не его слова, не Джека, но мне всё равно больно. — На лице Уитлокка пролегли тени недопонимания, ведь мои губы растянулись в улыбке. — Это значит, что мне не всё равно. И это очень важно.
— Тебе никогда не было всё равно, — заметил Джеймс.
— Да? Мне порой начинало так казаться… Потому что я… ничего не делала. А теперь кукла и Анжелика — это стало для меня поистине откровением.
