— Но, вы идете против Господа! Это самый высший духовный закон и человеческий. Вы читаете Библию, господин Йошек? Это грех перед Господом, не ему ли одному решать — давать человеку детей или нет? Ни у одного человека на нашей грешной земле нет такого права!
Игн вцепился руками в кафедру, словно боялся сорваться с места. Пальцы его от напряжения побелели.
— Я… как и любой грамотный человек, старался проникнуться библейскими постулатами — тихо произнес он, но в сердце его клокотала буря. Он знал об этом и всеми силами держал себя в руках.
— И что — спросил архиепископ. — Тогда вы должны были знать, что прерывание деторождения женщиной или кем-либо другим в библии называется — лицемерием!
Игн думал, что он может ответить на эти речи, ему хотелось кричать, как всегда, когда он вынужден был время тратить на доказательство здравого смысла глупцу. А кричать он не мог. Не спешно, дрожащей рукой он достал из кармана носовой платок и вытер лицо. Потом более снисходительно посмотрел на священника.
— Ваше святейшество. Библия писалась двести лет назад. И я усматриваю верх невежественности в том, чтобы и в наше время следовать её постулатам.
Священник настолько возмутился от его слов, что сам вспотел в одно мгновение и видно было что и его нервы затронуты.
— Господин Йошек. Библия написана святым духом и ей нет давности времени! Это знает любой законопослушный гражданин и добропорядочный католик.
— О, отец мой — стараясь оставаться не воз мутимым — возразил Игн. — Мне и больно, и печально от того, что еще до сих пор церковь имеет такое сильное влияние на общество, людей, на разум человеческий. Когда невежество затмевает своим неисчислимым количеством здравую мысль — вот настоящее преступление перед Господом! Потому что я глубоко убежден, что если Иисус Христос пошел на такие муки и смерть, возлюбив человека и сделал это только из-за огромной любви к человечеству, то, мое благое дело, помочь женщине сохранить здоровье, а порой и даже жизнь, было бы им не осуждено!
Архиепископ, качая головой и исчерпав все свои доводы и моральные силы возражать преступнику, сделав машинальный жест, махнув рукой, сел на место, но, снова резко подскочил и выпалил — Вы, дорогой мой, совершив преступление, нарушив закон как духовный, так и общественный, еще сейчас умудряетесь и обвинить нас в невежестве! Как же вы упрямы! Как же вы испорчены!
— Ваше святейшество. Вы не на моем месте. И, простите за эти мои слова, которые я сейчас скажу, они колки, но очень честны. Я, ваше святейшество, смог бы занять ваше место, а вы мое нет! — отчего у архиепископов и даже у судьи открылись рты. — Да, я отвечаю за свои слова! Моя работа требует знаний и огромной ответственности. Чего я не усматриваю в вашей работе! Вы не видите, как люди хотят жить! Вы не сталкиваетесь каждый день с борьбой за жизнь человека! Вы не видите их глаза, когда они смотрят на тебя, как последний источник избавления от муки боли! И если бы я и спорил о своей правоте, то предпочел бы это делать с такими же как я врачами. Я имел бы честь спорить с учеными людьми, но сейчас я только трачу впустую свои слова, потому что не наблюдаю в зале ни одного представителя прессы, преподавателя университета, ученого. Здесь присутствует только два моих коллеги и все! Это церковный суд! Здесь не уместен здравый смысл! И единственное чем мне могут возразить, это заученными фразами — Вы святотатствуете! Это же когда-то говорилось Джордано Бруно. А спустя годы, мы вынуждены были признать его правоту, но человек взошел на костер! И так повсеместно! Я глубоко убежден, что церковь не должна играть в этих вопросах какую бы то ни было роль!
— Но она играет — возразил судья — и не вам решать эти вопросы!
Игн опустил голову. Он заранее знал, что ему будут отвечать. Он думал, что вообще не стоило ему вступать с ними в дебаты, но какая-то упрямая сила заставила его сделать это. Он устал от напряжения и в его душе царило только одно сожаление, что его сейчас на время отвлекут от работы, больных и его молодой жены. Больше он не жалел ни о чем.
— Значит, сын мой — снова заговорил архиепископ, в бестолковом стремлении оставить за собой последнее слово и покончить с этими дебатами. — Вы даже не раскаиваетесь?
Хелен, сидевшая в зале, в это момент, в нетерпении чуть не вскочила с места, так ей хотелось, что он произнес эту злополучную фразу «Раскаиваюсь!», что могло бы смягчить приговор. Она так хорошо знала упрямую бунтарскую натуру своего друга и боялась его речей.
Игн вдруг рассмеялся и поднял на священника взгляд, полный отчаянной борьбы.
