Не дышу. Закрываю глаза и совершенно точно забываю дышать. Это не звучит как предложение отношений, это… что-то большее. Он хочет быть рядом, как человек, а не как мой мужчина. Как тот, кому небезразлична моя судьба, а она уже очень давно безразлична всем, кроме моего племянника. Он сам не знает, во что вляпывается, предлагая такое…
– Вить, я как кукла сломанная, со мной очень сложно, – шепчу ему, ближе прижимаясь к его руке.
– Да я тоже не очень цельный, признаться честно. Многое просрал в жизни по своей же вине, многое упустил, за многим не угнался. Но мне приятно находиться рядом с тобой, и, если бы ты позволила, я бы делал это чуточку чаще. Без подтекста.
– Спасибо тебе, Громов, – говорю негромко и прикрываю глаза.
– Не за что пока еще.
– Есть за что. Ты рядом, а это стоит очень дорогого для меня.
– Ну не чужие ведь люди. Столько лет в одном дворе прожили, – улыбается он, вызывая на моих губах ответную улыбку, и обнимает меня, заставляя подняться со стула.
Это первый раз, когда я не впала в истерику, вспоминая все произошедшее. Не знаю… Этот большой и уверенный в себе мужчина действует на меня как успокоительное. Мне словно не требуется плакать при нем, чтобы он и так понял, насколько мне больно. И организму это не требуется. Я не рву душу еще больше громкими рыданиями, я просто… молчу? И мне достаточно именно этого. Тишины и человека рядом, который поддерживает меня во всем.
Это очень неожиданно. Мы ворвались в жизнь друг друга каким-то бешеным ураганом. Чужие люди совершенно, когда-то знакомые в далеком детстве. После многих лет разлуки он даже не узнал меня и имел на это полное право, а сейчас стоит на моей кухне, обнимает и просто дарит надежду на лучшее.
Я не знаю, что будет завтра, как в итоге обернется история с Пашей и во что выльется или не выльется общение с Громовым, я не знаю ничего. Но конкретно сейчас мне кажется, что за этой широкой спиной, которую я трогаю кончиками пальцев, я могу спрятаться от всего жуткого мира. И именно сейчас я совершенно ничего не боюсь.
Я не знаю, что это: желание защитить нуждающегося, симпатия к красивой девушке или попытка заполнить свои дыры в душе, но могу сказать точно, что я больше не готов оставлять Марину наедине с ее болью.
Вот так просто, резко и быстро. Случайно совершенно. Мы отвозили домой игрока после выездной серии и даже подумать не могли, чем закончится эта поездка, но в итоге все закрутилось в такую огромную спираль, что обратного пути уже просто нет.
Марина поделилась со мной своей болью, и я каждой клеточкой тела прочувствовал ужас, из-за которого дрожал ее голос во время рассказа. Я не могу даже примерно представить, что она пережила в те жуткие недели и как не тронулась умом. Это не поддается объяснению, это верх жестокости: обвинять девушку в том, в чем виноват только лишь ты. Это верх цинизма и бесчеловечности – оставить ее с разбитым сердцем после того, что ей пришлось пережить.
Как он по земле вообще ходит спокойно? Его совесть не жрет? И хватает же еще наглости таскаться за ней, не давая нормально жить и даже просто дышать без него.
Она извиняется, что прикрывалась мной, а я думаю о том, что это было отличное решение. Я готов быть рядом и разбираться с этим утырком столько, сколько потребуется.
Марина – вихрь, который ворвался в мою жизнь и разбередил кучу старых воспоминаний. А еще она тот самый человек, к которому лежит душа. Ну так бывает, это не зависит ни от чего, просто вам комфортно вместе. И хочется спасать, помогать, радовать и заставлять улыбаться. Вот с ней у меня ровно так. Неожиданно осознал это, когда понял, что больше не оставлю ее одну.
Я не могу сказать, что влюбился в нее по уши и завтра потащу в загс. Нет. Это что-то другое. Что-то гораздо большее, чем симпатия мужчины к женщине. Более глубокое и, наверное, даже философское. Я просто хочу быть рядом и знать, что она рядом тоже. И этого как будто бы будет достаточно.
Мы долго обнимаемся, и нам очень комфортно. Тихо и спокойно.
Марина не плакала, что показалось мне хорошим знаком, хотя я видел, как ей было тяжело.
Башка раскалывается… Надо ехать домой. И самим отдыхать, и Марину с Гориным оставить в покое и дать им отдохнуть.
Горин во всей этой ситуации открылся для меня совершенно с другой стороны. Дурной парнишка без цели в жизни и с шилом в одном месте оказался гораздо глубже, чем показывал себя.
Вообще радует меня. На игре показал себя отлично. Дочери моей помог. Шоколадками потом ее кормил, я видел. Точно он, сама она не купила бы, из сладостей она позволяет себе только какие-то там божественные круассаны. А еще она стояла в капюшоне, хотя ярая их противница. Тоже Горин? Ну прям поступок за поступком, как будто бы и не болезный.
Короче, пора домой и всем по койкам. День был тяжелым, ночь еще хуже. Надо переварить все это – и с новыми силами в бой.
Марина как раз, словно подтверждая мои мысли, зевает. Ее глаза наполнены усталостью, даже плечи опускаются.
– Пора ехать, – говорю ей. – Ты работаешь завтра?
