Виктор в ужасе, он даже не говорит ничего, я по глазам и лицу вижу, что в голове у него творится какой-то хаос.
– Ты после этого не водишь? – только тихо уточняет он.
– Да, – киваю. – Весь удар пришелся на сторону Паши, но я сломала ногу и… потеряла ребенка. Удар был сильный, его не удалось спасти даже после преждевременных родов. Паша был без сознания, черепно-мозговая, многочисленные переломы, травма спины… Он даже стал плохо слышать одним ухом. Я пыталась справиться со всей этой болью от потери ребенка и таким ужасом, что произошел с моим любимым человеком, параллельно отменяя все заказы на свадьбу и выслушивая от его мамы нравоучения. Полгода я была его сиделкой и не видела даже жизни никакой, кроме него, а потом он стал приходить в себя, научился самостоятельно передвигаться в инвалидной коляске и постоянно стал винить меня во всем. В гибели нашего ребенка, в его травмах, даже в том, что я разбила только что купленную машину. И я понимала, что он прав, потому что я не справилась с управлением, но жить в вечном унижении я просто не могла. И… ушла. Мне было сложно, я буквально сходила с ума, но все это время рядом со мной был Дима, и только забота о нем и его внимание ко мне вернули меня к жизни. Его родители погибли, когда он был еще ребенком, я забрала его к себе. Но он никогда не был домашним мальчиком, вечно где-то пропадал, встревал в драки. А когда понял, что я буквально умираю изнутри, спас меня, будучи все еще таким же подростком. В конечном итоге я устроилась на работу, тоже в ресторан, но еще до Сабировых, стала ухаживать за собой и верить в то, что жизнь не закончилась на той трассе, но Паша стал снова появляться в моей жизни. Он заново научился ходить, чему я очень рада, но… маниакальные наклонности меня пугают. И вот уже два года он всегда рядом. Почти не трогает меня, изредка пытается завести разговор. Порой присылает цветы со страшными записками, напоминая мне, кто виноват в том, что мне пришлось хоронить еще нерожденного ребенка. Вот такая вот история.
Заканчиваю разговор и громко вздыхаю, допивая остатки чая одним глотком. Замечаю, как меня колотит, но удивительно даже для самой себя – не плачу. Странная реакция организма, но не плачу. Та слеза была единственной, которую я проронила.
– Я понятия не имею, что можно сказать в такой ситуации, – говорит Виктор хрипло и следом прокашливается, – но тот факт, что он заставил поверить тебя в то, что ты виновата, это не что иное, как полный пиздец.
– Но я ведь…
– Была в положении, и когда с тебя стоило сдувать пылинки и бегать вокруг, он решил посадить тебя за руль и заставить шесть часов жать на педали, чтобы нажраться алкоголя и спать рядом. Это охереть какой мужской поступок, Марин, не находишь?
– Мы всегда водили на равных, – жму плечами.
– Ситуации разные бывают, полдня по трассе за рулем – это сложная дорога, и давать это испытание своей беременной женщине без весомой на то причины – ненормально. Не пытайся переубедить меня и сама в своей голове поменяй настройки. Виноват во всем этом ужасе только тот человек, который еще легко в той аварии отделался, учитывая то, какое он на самом деле дерьмо. – Виктор очень злой, очень! Он сдерживает все эмоции, чтобы, как я думаю, не испугать меня, но они буквально просачиваются через поры. Он зол настолько, что я даже не думала, что он так умеет. Челюсти сжаты до такой степени, что, кажется, вот-вот станет слышен скрежет зубов и хруст челюсти.
– Ладно, – отмахиваюсь. – Какая уже разница? Теперь ты знаешь все, что было, и понимаешь, почему он за мной таскается и от чего твоей крепкой спине приходится меня прикрывать. Прости еще раз, что втянула тебя во все это, я просто очень устала…
– В каком это смысле «ладно»? – вдруг спрашивает меня Громов. – Ты серьезно сейчас? Не шутишь? Марина, это ни черта не ладно! Ты столько лет живешь и тянешь на плечах вину, которую вообще не должна ощущать! Решаешь, что ты все это заслужила, серьезно?
– Почему тебя так это задело? – спрашиваю его, потому что правда не понимаю, почему ему не все равно.
– Потому что… – говорит он и следом замолкает. Потом встает, обходит стол и встает напротив меня. Он и так выше, а когда я сижу на стуле, совсем высокий, и мне приходится задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. А он убивает меня нежностью, которой я не ощущала, кажется, никогда: берет мое лицо в ладони и аккуратно поглаживает пальцами щеки. – Потому что ты, Марина, прекрасная девушка. Восхитительная. Моя дочь от тебя без ума, и я очень рад, что мы встретились спустя столько лет. Ты должна быть окутана любовью и теплотой, улыбаться и радоваться жизни каждый день, а не тащить тот груз, что не принадлежит тебе. Я не психолог, к сожалению, но с детьми много работаю и знаю, что любую травму, что нанес человек, всегда может исцелить другой. Я не знаю, позволишь ли ты, и, если честно, не понимаю, что за резкие порывы у меня, но… Позволь мне попробовать стать тем, кто мог бы исцелить твои раны. И тем, кто будет выгонять мудака из твоей жизни столько, сколько потребуется.
