Фиаско Нерона научило потомков прежде всего вести себя иначе, чем он. Но это понимание вряд ли было столь очевидным для многих его современников. Императора, который делал ставку на силу искусства, чувствовал себя комфортно буквально на всех сценах, а кроме того, на гоночной колеснице, который умел артистично выступать, умел вызывать эмоции и мобилизовать публику, а также был для нее примером, прежде не существовало. Конечно, колея, проторенная Августом, не предполагала, что концепция единения пения и правления может сработать, однако и не исключала ее полностью[1686]. Понимание истории античными авторами, основанное на итогах и, кроме того, сильно сдобренное морализаторством, оставляло в тени многое из того, что сделал, хотел или мог сделать Нерон в свое время, равно как и оставляло в тени то, что думали о Нероне представители других слоев населения, кроме сенаторского сословия, в Римской империи.
На Востоке имя Нерона еще долго звучало в положительной тональности. Не только его дарование свободы Греции в 66 или 67 году неизменно делало образ покойного императора привлекательным в глазах представителей тамошних элит. Надписи прославляют Нерона как филэллина, друга греков, никто из императоров до или после него не характеризовался таким образом в официальных текстах[1687][1688]. В 100 году греческий оратор и писатель Дион Хризостом заявил, что все в его окружении желали, чтобы Нерон был еще жив[1689]. Любопытный свет на продолжавшееся почитание памяти императора, который на удивление быстро подвергся остракизму в среде античных авторов, проливают как минимум два Лже-Нерона[1690], из-за которых на некоторое время в 69 и 88 годах на востоке империи стало небезопасно. Люди древнего мира жили во вселенной образов, а не текстов. Правители были известны как статуи и изображения на монетах, что, несмотря на высокий уровень мастерства скульпторов и чеканщиков, создавало прекрасные условия для авантюристов, которые из-за предполагаемого внешнего сходства или, как в данном случае, благодаря особому таланту игры на кифаре, осмеливались выдавать себя за известных людей[1691]. Если исключить чисто психопатологическую оценку этих Лже-Неронов и предположить, что они преследовали практические цели, включая привлечение приверженцев, то, по-видимому, придется подробно остановиться на том, как они проявили себя в роли Нерона на востоке империи. Там у императора хватало харизмы при жизни и, видимо, даже после смерти.
Римский высший класс был мало впечатлен продолжавшимся почитанием Нерона греками; это выглядело скорее как еще один аргумент в пользу его неприятия. Даже официальный портрет Нерона последних лет, должно быть, вызвал недоумение в Риме, потому что он был греческим до кончиков ногтей. Из приемного сына Клавдия Нерон превратился в упитанного эллинистического правителя. Однако поздние портреты изображают не тирана, которого какой-нибудь недобросовестный скульптор мог и намеренно представить в невыгодном для него свете[1692]; они изображают Нерона так, как он сам того хотел. Миллионы жителей империи видели перед собой портрет гедониста, который в своем лице выставлял напоказ собственное богатство и готовность приглашать гостей на пышные пиры. Возможно, Нерон использовал здесь мотив
