– Конечно нет, – ответила Поппея. – Они переведены на греческий. Удивлена, что ты их еще не читал. Ты ведь проглотил все греческие тексты.
– Не все.
– После… после того, что случилось, мне стало интересно, почему евреи отторгают христиан как чужаков, и я подумала, что смогу найти ответ в их писаниях. – Поппея выпрямилась. – И как думаешь, что я нашла? Поэму, которая самого Проперция[78] заставила бы стыдиться своего творчества.
– В их священных книгах? Сомневаюсь.
– Таких, как ты, называют зубоскалами и циниками. Но я могу доказать свою правоту. – Она встала и, взяв со стола свиток, протянула его мне. – Вот, сам почитай.
Я развернул свиток и прочел:
– «Песнь песней». Интересное название.
Я погрузился в текст, и меня покорила поэтическая страсть, которая не имела ничего общего с религиозными трактатами:
Поппея поднесла запястье к моему носу, и я сразу ощутил теплый запах душистого нарда.
А я перешел к следующему стиху и прочел:
Поппея отобрала у меня свиток и прочитала:
Теперь уже я отобрал у нее свиток и положил его на стол:
– Нам не нужны еще слова, какими бы прекрасными или священными они ни были. Ты уже положила печать на мое сердце и сама это знаешь.
– А ты положил печать на мое, – отозвалась Поппея.
И мы перешли в свои сады удовольствий.
Специи, сладчайшие фрукты, чистейшая вода – все это было таким приземленным в сравнении с тем, что мы могли явить друг другу, но никогда не смогли бы описать словами.
Позже, той ночью, совершенно обессилевшие, но обессилевшие от наслаждения, мы лежали, касаясь друг друга плечами, и смотрели на движущиеся по потолку, похожие на морскую рябь тени.
– Скоро у тебя будет новый Рим, – сонно произнесла Поппея и положила голову мне на плечо. – И новый дворец.
– У нас, – поправил ее я. – И Рим и дворец наши с тобой.
– Это твой дар мне, – сказала она. – В твоей власти положить к моим ногам бесценные дары, но сейчас я могу поднести тебе свой дар – мы зачали ребенка. Я могла сказать об этом раньше, но не была уверена, а теперь знаю точно.
Я резко сел:
– Когда?
Поппея рассмеялась:
– Когда мы его зачали или когда он родится?
– И то и другое.
– Думаю, мы зачали его в Антиуме, прямо перед Великим пожаром. Так что роды можно ожидать в апреле, совсем близко к дате основания Рима. Боги точно приложили к этому руку!
– И как раз в пору посвященных Церере фестивалей. Но это празднество затмит все предыдущие. О боги, какая радость!
Я говорил банальности, а так хотелось сказать что-то возвышенное, то, что было бы сравнимо с моими чувствами, но счастье, которое я испытал в тот момент, просто не давало разыграться поэтическому воображению.
Поппея обняла меня, а потом положила голову мне на грудь.
– Это наше с тобой новое начало, – прошептала она. – И это – мой дар новому Риму.
Рим планомерно отстраивался, и я решил наконец-то исполнить задуманное, а именно – посетить Сенеку в Номенте, милях в десяти от Рима, куда он в свое время решил удалиться.
Путь лежал от центра Рима по Номентанской дороге мимо преторианских казарм через северо-восточные ворота и далее – в открытые поля. Справа и слева виднелись дома и виллы, а сам город тем временем оставался где-то позади. Вдоль дороги росли платаны, гладкие каменные плиты отражали лучи осеннего солнца.
– Вон там, – раздался голос Фения, которого я взял с собой как стражника, – вилла Фаона. – И он указал на окруженный полями комплекс домов вдалеке от дороги.
На тот момент мы были милях в четырех от Рима.
– Вид довольно заброшенный, – пригляделся я.
И правда, трава и сорняки на тех полях выросли где-то по пояс.
– У него нет возможности проводить там достаточно времени, – сказал Фений. – Слишком занят твоими бухгалтерскими книгами.
Он не сделал ударения на слове «твоими», но все равно это прозвучало как некий укор.
– Это не какие-то мои книги, – с обидой отозвался я. – В них отражены расчеты затрат нашей империи.
Дальше ехали молча.
Ранняя осень уже слегка коснулась зеленых полей своей кистью и кое-где окрасила их в желтоватые и бурые цвета. Еще немного – и наступит октябрь.
Я – император уже почти десять лет. Неужели всего десять?
