Итак, существовали две формальные группы: одна – из высокопоставленных представителей общества, вторая – из тех, у кого статус был пониже. Естественно, не прекращались попытки перейти из второй группы в первую.
На мой вкус, ритуал был скучнейший, и я бы его с удовольствием отменил. Однако для меня это был неплохой способ приглядывать за сенаторами и магистратами – они по одному проходили передо мной, и я имел возможность посмотреть им в глаза.
В то утро на ритуал явилось множество сенаторов. Они улыбались, нахваливали тщательность и скорость проводимых работ по восстановлению Рима. Если они и были недовольны тем, какие средства на это тратились, проще говоря – расходами, то умело это скрывали.
Остаток утра передо мной проходили представители второй группы: состоятельные дельцы, землевладельцы и законники.
К тому моменту, когда они ушли, я мечтал быстрее оказаться в термах и сразу туда направился. По пути с радостью отметил, что на Марсовом поле, которое не особо пострадало во время Великого пожара, кипит жизнь. Мои термы уцелели, и теперь там было очень много народа.
Как и всегда, ко мне пыталась прорваться целая толпа просителей, но мои стражники успешно их разогнали, и я с наслаждением погрузился в воду.
После бодро прошел во двор построенной возле терм палестры[80].
Гимнасий – мой первый строительный проект, и я очень его любил и гордился им. Вдоль стен двора для атлетических упражнений были выставлены произведения искусств, а в помещении обустроены комнаты для чтения, где хранилось множество свитков, так что любой мог провести в этом месте целый день, развивая как ум, так и тело.
Пора было вернуться к тренировкам, которые я, увы, забросил. Для того чтобы править лошадьми на беговых дорожках, требуется отдавать все накопленные силы, но потеря моего тренера отбила всякое желание тренироваться.
Аполлоний – один из тех, кто знал меня мальчиком, а не императором. Да, я мог подобрать для себя другого тренера, но такого, кто бы знал, каким я был когда-то – и глубоко внутри все еще таким оставался, – мне уже было не найти.
Несмотря на эти грустные мысли, поход в термы подарил мне умиротворение, которое, впрочем, улетучилось, когда я, вернувшись во дворец, обнаружил там ожидавшего меня Тигеллина.
Всегда энергичный и сосредоточенный, преторианец был живой противоположностью спокойствия. Да, он мог улыбаться, но в такие моменты почему-то казалось, будто он свою улыбку взял взаймы.
Вот и сейчас, указав на свиток у меня на столе, он улыбался, но мрачно.
Моя кожа еще горела от холодных и горячих ванн и блестела от масел. О, как же приятно было ощущать прикосновение свежей льняной туники. А тут это…
– Да уж, ты знаешь, как испортить чудесный день, – сказал я и взял со стола свиток.
Тигеллин прислонился спиной к стене и скрестил на груди мускулистые руки.
– Как там наш Напыщенный и Набожный? – спросил он.
Я против воли рассмеялся:
– Напыщенный и Набожный… Он так хорошо притворяется, что мог бы выступать на сцене.
– И какой же в этот раз была его роль?
– Скромный и весьма неприхотливый философ, – ответил я. – И реквизит у него подходящий – сухая хлебная корка и чаша воды из ручья. Только плети для самобичевания не хватало.
Я развернул свиток. Это была претекста под названием «Октавия».
Вот действующие лица:
– Откуда у тебя это? – спросил я.
– Было изъято из кабинета на вилле Сенеки. Но не в Номенте, а на вилле поменьше и поближе к Риму.
Бессмысленно было спрашивать, как и кем был добыт этот свиток.
«У него повсюду шпионы».
Сенека заметил потерю? Когда я его навещал, он решил, что я уже это видел?
– Известно, кто автор? Возможно, это сочинил кто-то другой, а после прислал Сенеке.
– Стиль его, – уверенно сказал Тигеллин.
– Чей угодно стиль можно скопировать, – заметил я. – Ну или стиль большинства авторов. У Гомера с Овидием десятки подражателей.
– Не важно, кто это написал, главное – это было у Сенеки.
Я вздохнул и начал читать. Я должен был это прочитать.
Это была драма о том, какой я жестокий и невоздержанный. Октавия меня ненавидит, и презирает, и постоянно сравнивает то с разъяренным львом, то с обозленным тигром. Сенека выступает в роли мудрого посредника, который пытается удерживать меня от злодеяний. Поппея – воплощение шлюхи-интриганки. Даже призрак моей матери появляется – одержимый местью дух, вышедший прямиком из Аида.
И в какой-то момент Октавия говорит: «Пусть же он убьет и меня, иначе я убью его!»
Что ж, это близко к правде – они с Британником пытались меня убить.
