Но надо сказать, Сенека всегда притворялся и подменял понятия. Утверждал, что его изгнание было ссылкой, что жизнь на Корсике обернулась настоящим мучением, притом что на самом деле она была очень даже комфортной. Говорил, что для него богатство не имеет хоть сколько-нибудь существенного значения, но при этом не переставал его приумножать.
И еще – Сенека притворялся, будто наставляет меня в моральном плане, а сам пожинал плоды моих преступлений против всякой морали и всячески меня покрывал. На деле он помогал держаться на плаву тому, кого я называл «третьим Нероном».
Этот «третий Нерон» был темной стороной моего «Я». Он существовал отдельно от сознающего свой долг императора и от преисполненного идеалистическими настроениями артиста. Не кто иной, как Сенека, подвигал меня к тому, чтобы совершать то, о чем нельзя упоминать вслух. Именно так. И поэтому моралист Сенека никогда и не озвучивал эти мои действия, хотя одобрял их и имел с этого существенную прибыль.
– Сочувствую, – сказал я и огляделся по сторонам. – И как же ты проводишь время?
Лицо Сенеки расплылось в довольной улыбке.
– Я пишу. Наконец-то у меня появилось для этого время. Написал несколько основанных на греческих мифах трагедий. Кроме того, семь томов натурфилософии. И еще трактат «Нравственные письма к Луцилию»[79].
Нравственные письма… Делай, как я говорю, а не так, как делаю я. И кто этот Луцилий? Он вообще существует или это просто вымышленный литературный персонаж?
– Завидую тебе, – улыбнулся я. – Как только Рим будет восстановлен, соберу свой литературный кружок. Лукан, ты как? Присоединишься к нам? Или ты нынче слишком занят своей работой, о которой все так наслышаны?
Лукан сделал себе имя, и его труд «История гражданских войн», с тех пор как он начал его четыре года назад, уже вырос до семи книг. И кстати, в свое время Лукан посвятил его именно мне, а никому другому.
– Конечно присоединюсь, разве кто-то ответит отказом на приглашение императора?
Никто. Вопрос в том, сколько людей хотели бы это сделать? Этого я не знал, просто не мог знать.
– Хорошо, тогда скоро увидимся, – кивнул я.
Ужин был довольно странным: пятеро из нас ели поданную на больших блюдах свинину с инжиром, а также виноград и орехи, Сенека же просто жевал какую-то хлебную корку. Мы, пятеро, попивали вино с его прославленных виноградников, а он запивал сухой хлеб водой, которую ему приносили из ближайшего к вилле ручья.
Беседа стала какой-то ходульной, нам было просто не о чем говорить, а тут еще Сенека с Галлионом принялись кашлять, ведь у них обоих были слабые легкие.
Я не мог дождаться окончания всего этого, и когда это случилось, Сенека подковылял ко мне и, приобняв за плечи, проговорил:
– Сын мой, ты принял на себя великое бремя и, возможно, захочешь от него избавиться.
Что он предлагает? Отказаться от императорства? Я не знал, что ему ответить, и просто смотрел в его слезящиеся старческие глаза и на его сморщенные, как у столетней черепахи, щеки.
– Я, избавившись от своего бремени, стал свободен и получил не сравнимое ни с чем удовольствие, – сказал он. – И тебе того же желаю.
– Когда стану таким же стариком, обязательно об этом подумаю, отец мой, – произнес я и убрал его руки с моих плеч.
Это было грубо, но это было правдой. И Сенека был груб, когда посмел подумать о том, что я откажусь от императорства.
Затем я сжал его руки в своих. Этот жест означал прощание. Сенека ушел из моей жизни, теперь у меня не было отца, но на самом деле у меня его давно не было, просто я тешил себя мыслью, что он есть.
На обратном пути в Рим Фений сказал:
– Сенеку убедили в том, что кто-то хочет его отравить. Поэтому он сидит на хлебе и воде, – к стоицизму это вообще никакого отношения не имеет.
– И кому же так хочется его отравить? – спросил я, а сам подумал, что Поппея все-таки была права.
Фений выдержал очень долгую паузу, а потом сообщил:
– Поступили донесения, что его вольноотпущенник Клеоник получил приказ отравить своего господина.
– И кто же отдал этот приказ? А Клеоник – это тот слуга, который нас встретил?
– Он самый. И он, как никто, предан своему господину.
– Ты не ответил на мой вопрос. Кому выгодно отравление Сенеки?
Фений чуть склонил голову набок и как будто задумался.
– Не знаю. Может, тебе лучше спросить об этом Тигеллина – у него повсюду шпионы.
И он был прав: при моем дворе, вернее, под его обманчивой гладью свило, подобно змеям под домом, свои гнезда великое множество шпионов. Шпионы Поппеи, шпионы Тигеллина… и мои.
Во дворец мы вернулись уже за полночь, и поэтому я проспал до позднего утра. И утомила меня не столько долгая поездка верхом, сколько встреча с Сенекой. Все прошло совсем не так, как я ожидал. Впрочем, а чего я ожидал?
На утреннем ритуале в атриуме, когда «Друзья цезаря» отдавали мне дань уважения формальным поцелуем, я из-за долгого сна был каким-то вялым и медленно соображал. После Великого пожара эта нудная процедура была забыта, что весьма меня радовало, но вот теперь ее вернули к жизни.
