— Какой страшный, — прошептал пораженный его видом Лукан, — какой страшный!
Из-за опущенной решетки императорской ложи Поппея следила за происходящим.
Когда Нерон вышел на сцену, он ничего не видел; свет перед ним словно померк, и ему казалось, что зрительный зал, как и раньше, пуст. Потом грянул чуть не оглушивший его взрыв аплодисментов. Слепой и глухой, раскачивался он на ходулях, стучавших по полу. Сердце в груди неистово билось. Донимавшая в уборной дрожь усилилась. Ему очень хотелось упасть, потерять сознание, забыть все. Нос у него пылал под маской, по лбу катились струйки пота, которые он не решался вытереть, горло сжалось от спазмов. Но дыхание животной страсти зрительного зала, прикованное к нему внимание, интерес слегка воодушевили его. Он сделал шаг вперед.
— Слушайте меня, — прерывающимся голосом проговорил он.
Публика, привыкшая слышать от певцов только стихотворный текст, была изумлена и озадачена таким вступлением. Тогда Нерон вообразил, что нарушил правила состязания. Волнение его возросло. Он потоптался на месте, затем, уже готовый к самому худшему, смело сказал:
— Я только выпью глоток вина, один глоточек и потом спою что-нибудь приятным голосом.
Зрителям пришлась по вкусу эта нелепая болтовня, воспринятая как проявление непосредственности. Раздались рукоплескания. Лукан на галерке, надрываясь, бил в ладоши. Солдат сердито посмотрел на него.
— Разве нельзя хлопать? — спросил у него Лукан.
— Пока еще нет, — строго ответил солдат.
Император пил вино, а к сцене летели выкрики:
— Пей на здоровье!
Поклонившись, Нерон взял в руки кифару и запел.
Его неестественно высокий голос звучал слабей и глуше, чем обычно. Но тем больше старались флейтисты в оркестре. Они исправляли ошибки певца; когда нужно, опережали его, отставали, а если он фальшивил, свистели так громко, что ничего нельзя было разобрать. Нерон несколько раз начинал снова. Тогда оркестр тоже испуганно возвращался к вступлению, потом они где-то встречались, и так повторялось неоднократно, пока наконец не закончился длинный дифирамб о вакханке.
Аплодировали все: Лукан, Менекрат, Антистий, галерка, народ, солдаты, сенаторы, жрецы, преторианцы на сцене, актеры, а также Бурр и Сенека. Громогласный шум усиливался от неразборчивых восторженных криков. Никогда еще овации не звучали так слаженно, и главный хлопальщик от восторга размахивал руками. Ни на минуту не затихала буря, угрожавшая смести ветхое здание театра. На голову любимца публики летели ленты, венки и соловьи с подожженными крыльями, певшие перед гибелью. Все визжали, вопили, орали.
Такого успеха Нерон не ожидал. Его глаза под маской горели счастливым лихорадочным блеском. Чтобы в полную меру насладиться триумфом, нетерпеливым движением сорвал он маску, показал себя, свое настоящее лицо.
Тут последовал гром рукоплесканий. Император смотрел на бушующий людской океан, и на глаза его навертывались слезы, искренние слезы растроганного ребенка.
— Ох, спасибо, большое спасибо, — стонал и плакал он. — Я не заслуживаю.
— Ты божественный! — крикнул один из хлопальщиков.
— Народ божественный, — сказал император и преклонил колени перед величием народа; простирая вперед руку, он всем посылал поцелуи.
Но зрительный зал не замолкал. Он требовал новых песен. Нерон в нерешительности посмотрел на аплодировавших стоя судей, потом высокомерно, без поклона удалился. Он ничего не исполнил на бис.
Еле держась на ногах, побрел он прямо в уборную, маленькую комнатку, битком набитую низко кланяющимися, рукоплещущими людьми, которые с оливковыми, сосновыми и лавровыми венками ожидали победителя. Держа в руке маску и вытирая пот с лица, Нерон пробирался туда, окруженный живой стеной сенаторов, актеров, писателей. Он не мог скрыть своего счастья. Но, под взглядами толпы поклонников овладев собой, вместо торжества изобразил на лице страх и, глотая слезы упоения, с лицемерной скромностью пожаловался:
— Я плохо выступил, очень плохо.
— Ты не слышал овации? До сих пор продолжают хлопать, — хором отвечали ему.
— Сколько венков, сколько цветов! — сев в уборной на стул, сказал император. — Душно. Задыхаюсь, — прибавил он, сделав знак, чтобы унесли цветы.
Первым на глаза ему попался Парис, с молчаливым одобрением стоявший в углу.
— Парис, ты был великолепен. Пел сегодня прекрасно. Я слушал тебя, — солгал он. — Какой голос, какое исполнение! Что ни говорите, артист ты, а не я; я лишь робкий, жалкий ученик. Молчи. Что думаю, то думаю. Мне сегодня награды не получить. Ни за что на свете. Я наделал кучу ошибок, нарушил правила состязания. В начале и в конце, два раза. Разговаривал и снял маску. Забылся немного. Но народу понравилось. Определенно знаю, понравилось. Правда? Ведь слегка хлопали?
Замолчав, он услышал, что в зрительном зале продолжаются овации.
