Выехав за границы города, мы приблизились к высоким крепостным стенам. Ворота открылись, фанфары возвестили о прибытии императора и префекта. Мы проехали в широкий проход за стенами крепости, где нас встречал заместитель командира преторианцев; далее меня сопроводили вдоль казарм до трибунала[43] со святилищем, где хранились знамена империи и неподалеку от которого возвышался храм Марса.
Преторианцы – тысячи воинов в сверкающих доспехах из кожи и меди – собрались у подножия трибунала, чтобы выслушать мою речь. Я не сказал ничего радикального, только очевидное и ожидаемое: что горд быть их верховным главнокомандующим, благодарен за их верность, поддержку и готовность служить империи. Я клянусь, что никогда не подвергну империю опасности и пожертвую всем ради ее сохранения. И они будут гарантами того, что я сдержу данную клятву. Я ими восхищаюсь и всецело им верю.
И снова – море лиц. Но эти существенно отличались от тех, которые я видел на пути из дворца. На меня смотрели мужчины в расцвете лет, и слабых среди них не было. Большинство рекрутировали не из провинций, а с родных земель, так что они были в полном смысле слова истинными римлянами.
Мои предки вели таких солдат в бой на полях великих сражений, но я был рад, что на том этапе долг не призывал меня к подобным деяниям. Да, империя держится на их плечах и рухнет без них, но я не хотел для себя такой жизни и верил, что существует способ стать великим правителем, не становясь при этом легендарным военачальником. В конце концов, мой предок Эней не погиб в битве за Трою, а сбежал и основал новый город, который впоследствии стал Римом. У моей империи было сто миллионов подданных, и я хотел совершать ради них великие деяния, но только не на поле боя.
В империи и провинциях царили мир и покой. За исключением двенадцати когорт в лагере преторианцев, бо́льшая часть двадцати пяти легионов и триста тысяч солдат базировались вдоль границ: их задачей была защита империи от нападений внешних врагов, но никак не внутренних. Провинции поставляли множество товаров, и самым важным из них было зерно из Северной Африки, главным образом из Египта. После падения Египта восемьдесят лет назад у нас всегда были гарантированные запасы зерна. Нам требовалось семь миллионов бушелей в год, и Египет мог поставить четверть от всего количества. Численность городского населения выросла, и наши крестьяне уже давно не могли прокормить его собственной продукцией. Сейчас бедняки, а их число составляло пятую часть городского населения, получали зерно бесплатно или со значительными льготами. Пшеницу раздавали неподалеку от Большого цирка. Постоянное пополнение запасов зерна жизненно важно для императора, отсутствие такой возможности – настоящее бедствие. Когда зерна не хватает на всех, начинаются бунты и грабежи, и кто знает, к чему это приведет? Я должен был позаботиться о том, чтобы в мое правление ничего подобного не случилось.
Сознавая необходимость выполнять свои административные обязанности, я регулярно встречался с моими главными советниками. Ими, естественно, были Бурр и Сенека, но они не всеведущи, и я не мог взвалить на них ответственность за принятие решений по всем вопросам управления империей. У меня был консилиум из специально отобранных сенаторов и наделенных моим доверием советников, с которыми я консультировался по юридическим и судебным вопросам. А судить мне приходилось многих. Во времена правления Клавдия все вопросы обсуждали публично, я же предпочел, чтобы предложения присылали мне лично в письменном виде. Я их внимательно изучал и так же в письменном виде выносил свое решение. Такая система исключала воздействие ораторского искусства, которое, пусть и в малой степени, могло на меня повлиять.
Консилиум также занимался общими вопросами, такими как общественный порядок, борьба с чеканкой фальшивых денег и спонсорство на гладиаторских играх в провинциях.
Чтобы было проще справляться с этим управленческим валом, я решил сделать несколько назначений. Аристократы не соизволили занять эти, по их мнению, подчиненные позиции, так что я остановил свой выбор на одаренных и дельных вольноотпущенниках, преимущественно греках. Секретарем по переписке с греками стал мой бывший учитель Берилл, другой вольноотпущенник отвечал за переписку на латыни. Писать мне напрямую имели право только губернаторы провинций, и мои секретари разбирались с их письмами, что, безусловно, было крайне ответственной работой. Дальше шли секретари, отвечающие за записки. Записки не так важны, как письма, и подавали их обычно представители греческих общин. Разбираться с ними я назначил Дорифора, красивого и располагающего к себе молодого мужчину с острова Кос. Секретарем, отвечающим за управление счетами и распределением доходов, назначил Фаона, еще одного очень способного и весьма находчивого вольноотпущенника. На такой пост лучшей кандидатуры было не найти. Эпафродит, тоже вольноотпущенник, стал секретарем, отвечающим за петиции. Легко догадаться, что петиций на мое имя приходило великое множество.
