А горе-охотники от такого невезения и давай спаиваться, да без удержу. И Елима за стол тянут. Только он это дело вовсе не жалует. Редко когда выпьет с кем рюмку-другую, а так только отнекивается:
-- Нече мне на энто баловство время переводить, а развесёлые годы я уже проводил, и здоровье тожеть, не дозовёшься.
Сам-то он не грюма, то-то и оно, что, наоборот, весёлый да беседливый, а вот такую свою жизнь повёл.
Четыре года назад легко отошла его Алёна, без единого стона преставилась. Легла и Елима к себе призвала. Глядела на него долго, а потом сказала:
-- Ночью, верно, помру... Ты уж не отходи, побудь рядышком.
Елим -- по своему нраву -- сразу на неё напустился:
-- Очумела, старая?! Ишь, чего замыслила! Раньше меня и не думай! Вперёд я пойду, а опосля, как знаешь, -- а сам видит: собралась Лёна, собралась...
Смотрит на него с грустью и тихо улыбается. Вот разошёлся старик! А сам ведь, как дитё малое, и впрямь: куда он без неё?
Всю ночку проговорили. Молодость вспоминали и жизнь поминали. Что хорошее и лихое пережили. Просила она Елима, чтобы к дочери перебирался, не мучил себя в четырёх стенах и от одинакости не страдал. Всё слова клятвенного от него добивалась. Старик и не противился, во всём соглашался и за руку её держал. А Алёна всё одно: скажи да скажи, мне так спокойней будет.
Утром уже пошёл в сенцы воды попить, а вернулся -- она уже холонуть стала.
Алёну на самом яру похоронил. Рядышком, где и себе место присмотрел. Тут, на горушке, и просторно, и речку видать, и лес шумливый, и Ставерские озёра. Рощица кедровая через седловину выглядывает. Ещё годков тридцать -- сорок, и вовсе на всю ширь поднимется. Дочери и сыновьям так и сказал: "Здесь и меня положите... возле... И Лёнушка рядышком, и робят видать. А в город не поеду. Нече мне там делать. Там только и остаётся, что ложись да помирай, а тут, можа, на что и сгожусь".
Долго тогда маялся, всю зиму в избе просидел. Только тропку к Алёне на взгорочек протоптал. У неё часами сидит недвижно, хоть в пургу, хоть в морозы крепкие. А то -- ткнёт бороду в грудь и плачет.
Сам чует -- не жилец. Соседки уже за ним приглядывать стали. "Задичал Елим шибко, как бы от одинакости не охолоумел". А всё ж душой крепок остался старик: другие по вдовству-то, как это бывает, к бутылке тянутся, а его как отбросило.
А в один из дней привиделось ему, что рядышком его Лёна. Возле присела и стала его обо всём спрашивать. Тогда-то он и разговорился. Сердце лёгкое почувствовал. И хоть Алёна больше не являлась, а так у него и повелось: за каждое дело -- со словинкой доброй, всех привечает и со всеми разговаривает, будь ты хоть живая душа, хоть дерево, хоть камень. Вернул себя, да ещё пуще -- на зависть мрачунам -- на всю грудь задышал.
Вместе с Елимом две собаки живут, лошадь Белянка и кот Камыш.
Оляпка, карелка рыжая, по человеческому понятию, собака породистая. Чутьё у неё славное, верховое, и по лесному да охотницкому делу до того смышленая, что, может, ей и равных нет. Сердыш тоже понятливый, только на свой лад, ко всему с хитрецой и ленцой примеряется. Сам-то породы непонятно какой. В теле огромный, здоровущий пёс, хвост у него волчий, шерсть длинная и кудрявая, уши не топорщатся, а висят так-то, в складку. Чутьё и слух не ахти какие, зато сила могутная -- хоть кого напугает. И глаза у него удивительные, сами по себе примечательные -- смеющиеся, живые глаза.
К слову скажу, у Елима Сердыш -- это первая собака с привычным именем. А были и Ясень, и Кряква, и Канюк, и Дудка, и Клюква. Сердыша тоже поначалу, щенка ещё, хотел то ли Шмелём, то ли Шершнем назвать -- где-то там схожесть выискал... Только Сердыш зубато такое имя встретил -- взрыкивал, не отзывался, всяко отворачивался, -- оттого и своё теперешнее имя заполучил.
Елим и впрямь любитель имена раздавать. Лис так тех щуками называет, ежей -- шиповниками... Ой да много всяких прозвищ надавал! Какую зверушку или птицу в лесу приметит, обсмотрит её, как получится, -- и готово, носи на здоровье! Без имени ты кто?! То-то. А сейчас, пожалуйста, -- всё, как полагается.
Что уж говорить, доброе сердце, оно на всё по-своему смотрит, во всём радость видит.
Ещё у Елима медведица Настя есть. Однако о ней особый разговор.
Настя ещё совсем маленькая была, когда к Елиму попала. Без матери осталась, а одной и несмышленой -- куда уж лесовать?! Да и от молока толком не отвыкла. Погибла бы точно. Однако обошлось, и на то история тайная случилась... Так-то обычная история, но не для человеческого разумения. Про то и Елим не знает.
Нашёл старик Настю три года назад, в первую весну, когда один остался. В тот раз он в лес отправился за черемшой. Ну и на красу ожившую посмотреть, порадоваться.
