Чудно это Елиму показалось: что он там сквозь унты разглядеть может? Верно, помер я, думает, чудеса такие вижу. Сам ног не чует, пальцы окостенели всё одно.
-- Сейчас-сейчас, -- успокоил Мираш. Коснулся Елима за руку, легонько вовсе дотронулся, и по колелому телу старика враз тепло пошло. Каждую частичку телесную будто жаром обдало.
Елим с опаской на вершу покосился: странный тот какой-то. Лицо потешное, не злое, а сам всё хмурится, смурной такой, серьёзный, даже и тени улыбки нет. И в глаза не смотрит.
-- Эка ты... -- подивился Елим. -- Чай, андел?..
-- Лесовины мы, -- подбежала косуля.-- Самые главные в лесу. Всеми зверями и птицами командуем.
Елим так рот и раскрыл! Косуля человечьим-то голосом...
А та распахнула большие глаза -- словно шельмешки в них мелькнули -- и всё представляется: мол, до самого Сиверского кряжа хозяева, и по ту сторону Суленги, и по эту. Вдруг сорвалась на полуслове и, на Сердыша кивая, спрашивает:
-- Он у вас смирный? Не кусается?
Елим и слова сказать не в силах. А косуля -- голосишко у неё тоненький -- сразу к Сердышу повернулась.
-- Попробуй, -- говорит,-- только укусить. Я тебе такой намордник сделаю -- никто снять не сможет. Чео уставился? Думаешь, кусать научился -- так теперь всё можно? -- напустилась, ажно голосок рвётся, и буски так и забрякали на шее.
Сердыш теснее прижался к Елиму, сидит и вздохнуть боится, то на косулю, то на хозяина поглядывает: чего это, дескать, она, а?
-- Будет тебе, -- робко вмешался Мираш.
-- Ну, чео молчишь? -- не унималась Юля.
-- Не обученный он, -- жалостливо прошептал Елим. -- Только понимает...
-- Не обученный... -- проворчала косуля. -- Как кусаться, так они первые, а спокойно поговорить, значит, не умеют... Ладно, -- смилилась Юля, -- вижу, что тихий. Есть, конечно, хочешь?
Сердыш опять на Елима глянул: чего это, дескать, с ней? То... а то добренькой прикидывается. А сам уловил, что про еду разговор, ну и облизнулся да голодные глаза выпучил -- когда это он не хотел?..
Тут же и превратилась косуля в девицу. Не совсем, конечно... Так-то тело девичье -- и фигурка стройная, и ладошки тоненькие. Шубка на ней голубенькая, не длинная, как у Снегурочки всё одно, а на ногах сапожнёшки белые. А вот головка косулькина, с рожками хрустальными, осталась. И глаза будто ещё больше стали, и реснички -- гуще и длиннее.
Поправила она на себе шубку, огляделась скоренько -- и хлопотать, да хозяйничать! Махнула рукой, и тотчас же ковёр объявился. Такой, что Елим и в жизни не видывал. Узоры на нём, словно цветы настоящие, на травке зелёной россыпью. И вовсе он ровнёхонько лёг -- ни бугров, ни вспухлины, точно не на сугробы снежные, а на пол гладенький постелен так-то.
-- Чудно... -- только и сказал старик, и привстал: очень уж ему захотелось тот ковёр своими руками пощупать, узнать, из какого материала деланный.
Только поднялся -- и опомниться не успел, видит: он уже в избушке какой-то. Комнатёнка просторная, занавеси на окнах. Он возле печи стоит -- вместо пенька креселко старенькое, простенькое такое: материя потёртая, на подлокотниках лоскутья рваные, полировка сшарканная. В комнате убранство не ахти какое. Стол посреди, скатёркой накрытый, а возле стены лежанка широконькая. На ней шубы и шкуры старые повалены. Вроде как балаган охотничий, вот только печка добротная, не мансейка какая-нибудь. Жарко она полыхает, дрова в ней потрескивают, угли пышут.
А ковра того и нет, вместо него пол дощатый. И Мираша нет, как и не было вовсе.
-- Пурга до утра будет, вы уж тут переночуйте, -- колоколила Юля. Сама-то она уже в платьишке простом, фартуком повязанная. -- Сейчас я вас покормлю... а завтра уж утречком и домой.
Смотрит Елим и дивуется, чует: ноги подкашиваются, слабота наплывать стала. Сел в кресло и уж не щипает себя: смирился... сон не сон, а ничего не поделаешь.
Убрала косулька со стола лампу керосиновую, на окно поставила. И тотчас же -- скажи на милость! -- на скатёрке кушанья разные объявились... Тут тебе и салаты всякие разные, и колбаса, и сало. Посерёдке ваза с фруктами диковинными, заморскими.
Юля по-хозяйски оглядела стол, проверила весёлым глазком, всё ли на месте, и говорит с гординкой в голосе:
-- Я тут вам салатов вкусных наготовила, фруктов. Сама-то я их не ем...
Да только Елим и вовсе посмяк, даже столу богатому не обрадовался. Юля вдруг и опомнилась...
-- Ой, да вы, дедушка, совсем расклеились! -- ахнула она и поворотилась к печке. Мгновение какое-то спиной красовалась, а обернулась -- у неё уже поднос на руках, а на нём чашка большенькая, с напитком, верно, каким.
-- Выпейте, дедушка, -- поставила она перед Елимом чашку (на поглядку чай и есть) и ну нахваливать: -- Это очень вкусный чай, с лесных трав. А уж целительный! Вижу, напуганы вы и увойкались сильно. Вы, дедушка, не думайте, мы только добро делаем. Вот спасли вас... Опасаться кромешников надо, от них всё зло. А мы добрые.
-- Да уж... -- протянул Елим, и непонятно, согласился ли он с Юлей, или засомневался отчего-то.
Однако чашку принял, подержал её в ладонях, чуя теплоту в руках и будто раздумавшись о чём.
