-- Да вы пейте, пейте, -- засмеялась Юля. -- Думаете, зелье какое? Отрава?
-- А что мне потрава, -- храбрился старик. -- Пожил уж своё, смерти не страшусь, -- и спокохонько отхлебнул.
-- Чудной вкус, -- похвалил он и тут же насмелился и говорит шутя: -- Скоренько у тебя, дочка, получается...
А Юлька и рада-прерада, засмеялась звонко и опять к печке повернулась.
И впрямь чудное питьё: Елим почуял, как по телу горячая кровь пошла, и всякий спуг с него сошёл. Выпил до донышка и вовсе бодрый стал. Точно помолодел. И будто в добром доме себя увидел -- так и потянуло старика на беседу.
-- Слышал, -- говорит, -- что в лесу лешаки водятся, так это -- в сказках да байках... Неужто не брёх?
-- Да вы кушайте, кушайте, -- уклонилась от разговора Юля. Выворотила из печного зева здоровенный чугунок -- и не ясно, как это она, такая хрупкая, с ним совладала, точно пушинку его понесла и на стол поставила.
Открыла крышку, а там -- жаркое пышущее. Парит духовито -- так ароматно и вкусно пахнет! Юля ещё покопалась в печи и блюдо принесла. На нём утка запечённая, всякой зеленью обложена, приправами присыпана. Румяна корочка шипит, швыркает. Только, вишь, поспела...
Огладил Елим бородёжку важно -- ничем его уже не удивишь, не поразишь. Насчёт хлеба только полюбопытствовал:
-- Хлеб-то у тебя чудной, хозяюшка. Как и пекла?
Хлеб и правда на поглядку. Полковриги на ломти порезаны, но не до конца, а так, что крепятся друг с дружкой. И каждый ломоток, на удивление, из разной муки испечён. Один -- белый, пшеничный хлебец, другой -- ржаной, а остальные -- из разных замесов, по составам и рецептам несхожие.
-- Ага, -- согласилась Юля, -- чудной упекай. И полезный очень. Я, правда, его не ем...
Сердыш давно уже вкусные запахи учуял. Кружит вокруг стола, пол хвостом подметая, и всё норовит в глаза косуле заглянуть. А ей некогда: стол со всем старанием обставляет. Сердыш возьми и заскули плаксиво.
-- Подожди, и тебе положу, -- отмахнулась Юля. Ушла опять в другую комнату, а вернулась -- в руках у неё... миска Сердыша, такая же малированная, с цветками жёлтыми. Где и взяла -- верно, выкрала из избы Елима...
Наложила из чугунка жаркое полную миску, с горкой ажно набухала. Картошки -- самую малость, одни мясные кусища. Сердыш чуть язык не проглотил, когда Юля перед ним миску поставила.
-- На уж, ешь. Только не кусайся больше... -- и погладила его по лохматой голове.
Елим сам к столу подвинулся. Наемся, думает, напьюсь, а там уж будь что будет.
-- Вы кушайте, кушайте, -- ухаживала Юля. -- Не полопаешь -- не потопаешь. А вам силы ох как нужны: до дому ещё добираться. -- Сама тоже присела за стол и аккуратно есть стала.
Вовсе не так, как Сердыш. Сунул тот мордаху в миску и хрумкает, и чавкает, и хлопает языком -- и где культура? А Юля в одной руке колбасы пруток зажала, в другой -- вилку легонько держит. Спокойно ест и крошки не просыплет. И говорит, говорит, не умолкает. А тут и до главного дошла...
-- Мы так и так бы вас спасли, -- задушевно заверила она. -- Мы хорошим людям всегда помогаем. Многие и не знают даже, что лесовины их спасли. Они ведь не видят нас. А вот вы -- видите... -- Юля помялась чуть и дальше сказывать стала: -- Дар у вас есть... очень редкий дар...
-- Эхма, -- старик даже испугался. -- Так эта впервой со мной такое. Можа, пройдёт?
-- Нет, -- заверила Юля, -- если дар появился, то -- всё...
-- Рысь на озере, слышь-ко, дочка, токо видел...
-- Это я бала... Тогда-то мы и узнали... Да вы не беспокойтесь, -- успокаивала Юля, видя, как Елим разволновался. -- Мы вам помочь хотим. Понимаете... если кромешники узнают, что вы такой...
-- Кто опеть такие?
-- Ну, нечистая сила, бесы, черти, как вы, люди, их называете.
-- Ну и ну, и что, их тоже видеть могу?
-- То-то и оно, -- грустно вздохнула Юля, -- а это страшно. Можете не выдержать...
-- Эхма, вот ведь напасть какая, -- разволновался старик. -- А чевой-то делать теперича?
Юлька-косулька вилку в сторонку отложила и ножку утиную с противня сломила. Скусывает её с разных сторон, и с аппетита чуть глаза прикрыла.
-- Мы вас в беде не оставим, -- не спеша пережёвывая, важно сказала она. -- А такой дар не должен пропасть... С людьми нам нельзя видаться, а с вами можно...
Зарубка 5
Уж как до дому дошли, и не спрашивай. Про то и сам Елим не скажет -- известно, только лыжами подавай, в глазах туман, а в голове никакой живости...
Оморочь каждый лесовин напускать умеет; а Юля малую изладила, такую, чтобы порону человечьему организму не было, и притом не маялся Елим, в раздумьях не сумничал, не искал отгадки попусту.
Думка уже потом подоспела, когда посреди ночи в своей избе Елим проснулся, и всякий сон пропал. "Не во снях ли мне привиделось?" -- подумал старик. Да и прогнал эту мыслишку. Ясно ведь своими глазами видел, так просто не откачнёшься. Потом и вовсе стал думать, что спятил.
