Тотчас же у Игната мыслишка в голове промелькнула, что очень она на ту похожа, которую осенью губил. Но не зацепилась мыслишка... Протёр Игнат глаза, словно от наваждения отмахнулся, а она всё стоит, косуля эта...
-- Ну, лешаки, я вам!..-- приложился решительно к ружью да громыхнул разом, да с двух стволов.
Косуля в снег и повалилась.
Не успел убойца и ружья отнять, как вдруг сверху откуда-то на него орёл-беркут свалился. Ухватился за ружьё когтистыми лапами, закрючил крепко приклад да и рванул на себя. Игнат и помыслить не успел, отшатнулся в испуге, а ружьё всё-таки удержал. Беркут ещё раз подал крыльями и со всего размаху хлобыстнул браконьера по ушам, да острым клювом по темени долбанул. Тот и разжал гребёнки, и тут прям в снег и опрокинулся. Кровь в глазах забурлуканила, и Игнат сознания лишился.
Беркут недалеко совсем отлетел. На соседней осинке присел, высоконько -- не достать его. На сук ружьё повесил, а сам взялся на груди клювом пёрышки перебирать. На Игната и не смотрит вовсе, словно и не интересно ему, что там с тем сталось. Может, и бездыханный совсем -- вон как повалился!
Гром -- рослый выжлец, а со страху под кокорину забрался и в снег зарылся. Прямо впервой с ним такое случилось. Очень уж злющий пёс и сторожей лютый, и волка, бывало, гнал, а уж за хозяина вступался -- чужой и не подходи. Что и говорить, сам Игнат его иной раз боится. А тут трясуха-гнетуха на пса напала. И скулит он там, из-под сушины, и визглявит.
Очнулся Игнат, разлепил глаза -- так их туманом и застит, проморгался чуть, глядит, а перед ним... Елим сидит (это всё, знаешь, Мираш придумал, размыслил он в старика обернуться). Протёр браконьер глаза -- всё одно Елим, сурово так смотрит и головой качает. На пеньке восседает -- и вовсе непонятно, откуда этот пень взялся. Когда Игнат с этой стороны скрадывал, пенька не было.
-- Эх-хе-хе, -- тяжко вздохнул старик, -- и чего это ты, Игнатко, несытый такой? Всё-то тебе у леса поживиться охота, всё-то на чужую жизнь заришься.
Игнат опешить-то опешил, но скоренько себя нашёл: наглючие глаза выпятились, спесивое нутро колыхнулось, руки стали вокруг нашаривать -- ружьё искать. Тут и вспомнил -- наверх-то глянул, а вон оно, ружьё, на сучке болтается. А беркута уже и нет...
-- Ловко у тебя получается... -- сквозь зубы процедил Игнат. -- Следил, значит...
-- Просил я тебя, Игнатко, не трогай Окунька, -- корил Елим, -- а ты чего?
-- Нужен он мне больно, -- осклабился Игнат. -- А ты кто, егерь, что ли? Пойди докажи, что я стрелял! Где твой лось?! Ну-ка, давай его сюда! Горазд ты, Елим, языком плямкать! Фахты где? А то... -- и, не договоривши, так полоротый и остался... Глаза выпучил, глядит: косуля прям перед носом объявилась, будто из-под земли выскочила. Видная такая косулька, с бусками алыми на шее... А на боку у неё рана зияющая -- так и кровит из-под самой лопатки, так и кровит.
Повернулась она к Елиму и говорит... человечьим голосом:
-- Он мне прям в сердце попал, -- будто не замечая Игната, сказала она. -- Вот смотрите: навылет пуля прошла, -- повернулась другим боком -- и там по шёрстке кровь струится.
-- А ты говоришь: не стрелял... -- горестно покачал Елим головой.
Игнат и слова сказать не может... Какой там -- и пошевелиться не в силах. Только буркалами ошалело водит и губы выпятил -- точь-в-точь, как у старой толстозадой медведицы Мариницы, которая сдуру позапрошлой зимой в Канилицы заявилась. Видимо, тоже умишком тронулся.
Повернулась косуля к Игнату, глянула без злобы вовсе, даже с жалостью, и говорит укорчиво:
-- Зачем вы так? Знаете, как больно! -- и вдруг спохватилась и закричала тоненьким голосишкой: -- Ой, вы же совсем замёрзли!
Игнат и впрямь дрожмя дрожит, и зубы уже дробь выстукивают. Не успел он и опомниться, глядь, а уже... в избушке (не тот это домишко, в котором Елим с Сердышом гостевали, другой вовсе...). Возле жаркой печурке сидит, шапки и тулупа на нём нет -- подевались куда-то. Елим тоже уже без тёплой одежды, в кресле восседает, и словно задумался о чём. Косулька возле стола толкошится -- тарелки раскладывает. Сама в платьишке коротеньком уже. Фигурка девичья -- тончавая, как тростиночка, а головка косули, и буски поверх платьица.
Комнатка чудная вовсе: ни одной двери нет, и только в одной из стен окошко невеликое. Чует Игнат: живость ногам вернулась. Ну а он -- мужик-то отчаянный, потому сразу вбежки решился. Со всего маху в окно и кинулся. Стёкла разбил, раму выхлестнул, и уже сам на половину просунулся, глядь, а сбоку... медведь стоит, пузо чешет... О стену облокотился и когтями постукивает.
-- Ну, куда лезешь?! -- сердито рявкнул он человечьим голосом. -- На мороз и без шапки?! -- ну и поддел Игната мохнатой лапой легонечко.
