— Не подходи. Я за Костю замуж выхожу. Он тебя не простит.Полина взывает к совести Гаврилы, но по его лицу видно — без разницы, что скажет вроде как друг.— Я передумал тебя отдавать, — от его слов сердце обрывается, но Поля упрямо мотает головой. Ему верить нельзя. Снова будет больно, как восемь лет назад.— Я тебе не принадлежу, у нас договор с Костей, — Полина шепчет, по ее коже бегут мурашки. Гаврила совсем близко. Ладонями держит лицо, заставляя смотреть в глаза.Её бывший. Единственный любимый мужчина.Предатель, к которому она обратилась за помощью.— Нерушимые обеты. Помнишь? — Полина непроизвольно сжимает губы, мужской взгляд скатывается к ним. — Я — твой договор. Условия меняются. Рот открой.
– Ещё месяц, хозяин. Месяц и всё будет чики-пики…
– Ещё месяц, и ты вместе с бригадой нахер пойдешь, друг, без денег. И чики-пики я тебе тоже организую…
По лицу прораба, отвечающего за чистовой ремонт в доме Гаврилы, видно, что он как-то больше надеялся на другой ответ.
Но Гаврила, слава богу, не мальчик. И не лох.
И чики-пики он правда организует, если бригада будет продолжать в том же духе.
К двадцати девяти годам ума и опыта он поднабрался, чтобы понимать – где обстоятельства, а где кто-то хочет больше заработать. На нём. И на его мечте, которую заманало откладывать.
Большой дом в родном селе с видом на речку. Там, где рос. Там, где самое счастливое пережил. Там, где снова когда-то будет счастлив.
Гавриле кажется, вот дом построит – сразу счастливее станет. Хочется.
Но для этого строители должны быстрее закончить. У него уже и мебель вся заказана с техникой. Стоят-ждут, пока эти пиздоболы…
– Ну ты не гневайся, хозяин…
Прораб пытается на мировую пойти, поднимая руки и сбавляя тон. Гаврила же просто долго смотрит на него, потом забывает на какое-то время, вскидывая взгляд уже на дом.
Красивый, сука.
Всё, как надо. Прямо въехать хочется и жить. Забыть ненадолго, что так, к сожалению, не получится.
Отсюда далековато до столицы – замахаешься гонять. Но на выходные приезжать он обязательно будет. Если будут эти самые выходные, конечно…
Будто мысли его читая, в кармане джинсов оживает телефон. Гаврила хмыкает.
Еще не достав трубку, уже знает, кто наяривает.
– Да, Костя Викторович… – обращается с легкой издевкой, отворачиваясь от дома, прораба, идя в сторону дороги к припаркованному черному внедорожнику.
Сегодня, правду говоря, суббота, и начальник мог бы своего подчиненного лишний раз не задрачивать, но дело в том, что начальник Гаврилы… Он особенный. Он не мог бы.
– Ты где? – Костя спрашивает привычно резко и отрывисто. У Гаврилы в ответ на требовательность дрожат губы.
– В Любичах своих.
Он поясняет, чтобы дальше слушать тишину. Что она значит – прекрасно знает. Какого хуя, друг, ты так далеко, когда я в тебе нуждаюсь?
Но вслух именно это произнести даже Косте Гордееву наглости не хватает.
– Долго там будешь? – он чуть смягчается и спрашивает, а не требует.
– Вот уже ехать буду. Дом посмотрел, в храм к отцу Павлу зашел, на могилках был.
Косте похуй, что там у Гаврилы по храму и могилкам. Это он больше себе. Так выглядит его стандартная программа, если удается вырваться на малую родину. Иногда он ещё к речке спускается. Но редко.
– Дуй в город тогда.
– Кофеечек некому принести? – это ирония работает в две стороны. Немного укол относительно беспомощности Гордеева, который, поймав звезду, напрочь разучился хотя бы что-то делать своими руками. Отчасти по отношению к самому Гавриле. Не менее талантливому, чем его босс.
Просто так сложилось исторически, что у Гордеева не было трех лет сначала употребления, а потом реабилитации. Он не падал, ему не приходилось вставать.
Но оба понимали: если бы жизнь иначе сложилась – вполне возможно, сам Гордеев бегал бы у Гаврилы на побегушках. А не так, как сейчас.
– Не забудь из сиськи молока сцедить, мамочка…
Костя колет в ответ, Гаврила улыбается. Отчасти так и есть – он та ещё мамочка, только детка у него… Психованная.
– А я думаю, че сиськи ноют, а это я не сцедил, Костя Викторович.
– Хватит зубы скалить. Маякнешь, как будешь в черте. Хочу обсудить кое-что…
Костя скидывает, не дождавшись согласия. Привык, говнюк, что Гаврила согласен на всё и всегда. Гаврила сам в этом виноват – приучил.
Но не просто так. Он своему боссу жизнью обязан. Не фигурально. Реально вполне.
Давным-давно, когда вместо этого – нового дома – тут же стоял другой (постарше и поскромнее), Гаврила попал в огромную беду. Звали беду – Полина. Беда должна была закончиться для него смертью, но как-то… Распетлялись.
Но о грустном думать не хотелось, пусть и это место мучило грустным Гаврилу больше любого.
Поэтому он крикнул рабочим, что приедет через неделю, и если результат его не устроит – всех нахер разгонит, кивнул нескольким соседям, следившим за ним и его действиями искоса и слегка с опаской.
Открыл дверь в машину, устроился на водительском, начал назад сдавать…
Уезжать отсюда всегда было сложно и одновременно легко.
С одной стороны, тут его душа жила. И ныла особенно сильно душа именно тут. С другой… В столице он хоть как-то мог настоящим жить, а не то и дело возвращаться в прошлое.
Восемь лет назад он встретил свою главную, а может и единственную вообще, любовь – Полину Павловскую. Дочку не просто богатого папы, а человека, которого в их стране знают не хуже, чем большинство сменяющихся парламентариев и членов правительства. Наверное, потому что они сменяются, а он – нет.
Они с Полиной были глупыми и влюбленными. Гаврила – бесконечно уверенным в себе. Он у неё первым стал. Она себя ему подарило. От этого осознания до сих пор иногда крышу срывало. Потому что… Ну как же так-то?
Как же так? Они же любили…
