Екатерина отвечает: «Портрет Вильгельмины, присланный вами, выгодно располагает в ее пользу и надобно быть очень взыскательным, чтобы найти какой нибудь недостаток в этом лице. Черты лица правильные; я сравнила этот портрет принцессы с первым, присланным вами ранее, и опять прочитала описание тех особенностей, которых, как вы находите, не уловил живописец. Из этого обзора я вывела заключение, что веселость и приятность (всегдашняя спутница веселости) исчезли с этого лица и, быть может, заменилась натяжкою строгого воспитания и стесненного образа жизни… Из нее может сложиться характер твердый и достойный. Но надобно доискаться: откуда идут слухи о ее склонности к раздорам? Приводят ли какой-либо факт? Ландграфиня Дурлахская, ее тетка, обвиняющая ее в этом, может ли это чем доказать?»[113]
Бесконечные обсуждения принцесс довели императрицу до головной боли. Она даже сравнила себя с ослом, «который умирал от голоду между несколькими охапками сена, потому что не умел решиться, которую начать есть»[114]. В конце концов Екатерина пригласила в Петербург сразу трех невест – все дочери ландграфини Дармштадской, – чтобы к выбору подключился сам Павел. За сестрами («немножко удивленными, немножко дрожащими») снарядили русский военный корабль, который доставил их в Петербург без всяких затруднений. Императрица даже расщедрилась на «подъемные» – выдала девушкам 80 тысяч гульденов «на булавки», чтобы они заказали себе нарядные платья для встречи с женихом.
Самой старшей сестре было 18, самой младшей – 15, но Павлу приглянулась средняя – 17-летняя Вильгельмина. Как отмечала Екатерина, «старшая очень кроткая; младшая, кажется, очень умная; в средней все нами желаемые качества: личико у нее прелестное, черты правильные, она ласкова, умна; я ею очень довольна и сын мой очень влюблен… Я дала ему три дня сроку, чтобы посмотреть не колеблется ли он, и так как эта принцесса во всех отношениях превосходит своих сестер, то на четвертый день я обратилась к ландграфине, которая, точно также как и принцесса, без особенных околичностей, дала свое согласие. Принцесса учится русскому языку и решилась переменить вероисповедание»[115].
После бракосочетания, свершившегося с «пышностью и крайним великолепием», немецкая принцесса Вильгельмина стала великой княгиней Натальей Алексеевной, а Екатерина II – довольной свекровью, написавшей вот такое письмо своей подруге госпоже Бьельке: «Сын обзавелся своим домом; намеревается жить на мещанский лад, ни на шаг не отходить от своей супруги, и между ними нежнейшая дружба. С удовольствием принимаю пожелание ваше – маленького великого князя через год; мы не отказались бы и от маленькой великой княжны. Для меня все равно, то или другое, лишь бы дела шли на лад»[116].
Первое время Павел был несказанно счастлив. В Наталье он неожиданно нашел защитницу. Великий князь всегда терялся в присутствии властной матери, но после свадьбы вдруг оказалось, что его молодая жена знает, как противостоять Екатерине. Историк Юрий Сорокин сообщает: «Наталья Алексеевна вопреки расчетам Екатерины оказалась женщиной гордой, сильной, с твердым характером. Она полностью подчинила своему влиянию нервного, впечатлительного мужа». Павел писал своему другу Андрею Разумовскому: «Прочь химеры, прочь тревожные заботы! Поведение ровное и согласованное с обстоятельствами – вот мой план»[117].
Разумовский тоже всячески поддерживал Павла в его возмужании. Это были лучшие годы великого князя – с одной стороны верный друг, с другой – любимая жена. Беззаботная юность, полная надежд! Мемуарист Федор Головкин рассказывает: «Павел, будучи в то время еще очень молод, в семейной жизни, у себя дома, проявлял высшую степень фамильярности и товарищеских отношений. Граф Разумовский входил к нему утром, когда он еще был в спальне с великой княгиней, которая очень смеялась над его возней с фаворитом, при чем оба иногда, во время свалки, валялись на кровати»[118].
Наталья сплотила вокруг себя противников Екатерины. «Молодой двор» очень не нравился императрице, в нем бродили опасные либеральные рассуждения: Наталья, воспитанная в свободном европейском духе, позволяла себе критиковать государыню за жесткую политику в отношении крестьян, указывала на недопустимость узаконенного рабства. И все это на фоне Пугачевского бунта, из-за которого императрица и так была вся на нервах!
Екатерина язвительно комментировала поведение невестки: «До сих пор нет ни добродушия, ни осторожности, ни благоразумия во всем этом, и бог знает, что из этого будет, так как никого не слушают и все хотят делать по-своему… Спустя полтора года и более мы еще не говорим по-русски, хотим, чтобы нас учили, но не хотим быть прилежными. Долгов у нас вдвое больше, чем состояния, а едва ли кто в Европе столько получает»[119].