– Вон тут.
– Нет, завтра выкупаешься – и все пройдет.
И вот уже щелкает задачки как орехи.
Когда я надел синие очки, Стефан шепотом спросил:
– Очень болят глаза?
Шепот и улыбка – только благодаря Стефану я обратил на них внимание, в интернате не заметил бы.
– Я здоров, а вы больны, – сказал он вечером.
Это прямодушное выражение сочувствия. Мы говорим красивее, но чувствуем слабее. Я благодарен ему за эти слова.
Не знаю, почему он сказал:
– Сейчас я совсем не думаю о брате.
– Это плохо, ты должен думать об отце и брате.
Гнусная война.
Он плакал, когда я уезжал в больницу. Думаю, это из дома: полагается плакать, когда уходят в больницу, умирают.
В больнице он навестил меня вместе с Валентием.
– Пан доктор, а те офицеры тоже больные?
– Да.
– Глазами?
– Нет, разными болезнями.
– А в карты они на деньги играют?
В «Правилах жизни» я обратился напрямую к детям.
Излагая содержание цикла лекций в небольшой брошюрке, я назвал ее «Право ребенка на уважение».
Главная мысль: ребенок – такой же, как и мы, полноценный человек.
Эта радиоболтовня – еще одна попытка, шутливая.
(Приглушите – осторожно с радиоволнами!)
Виткевич[8] сказал: «В сущности, чем ближе узнаешь крестьянина, тем он менее различим, тем менее существует».
Амьель[9] сказал: «Позволим жизни свободно идти вперед. Следует отринуть озабоченность, тревожность, педантизм, сделаться молодым, ребячливым, быть благодарным и доверчивым».
Без педантизма, но вооружившись доброжелательностью и доверием, видеть в ребенке человека. Не пренебрегать.
Зимой горожане задыхаются в духоте душного городского воздуха. Их закопченный городской организм, изнуренный пылью и изнурительным городским трудом, тоскует по лону природы. Зима состоит из долгих городских вечеров, четырех стен и четырех времен года: радостной весны, знойного лета, снежной зимы и ненастной осени…
Тьфу, что за бессмыслицу я тут понаписал! Зима состоит из зимы, четырех стен и четырех времен года. Духота закопченной духоты…
Мне и в школе не давались сочинения. Впрочем, первые фразы всегда сложно придумать…
О, знаю. Вот как я начну.
Каникулы и молодежь… Нет, не так. Каникулы! Молодежь и школьная детвора отправляются… с гомоном отправляются… прочь за городские стены, в летние лагеря… из стен… да, в горы, на море, озера, заниматься спортом, на экскурсии. Пыльные, зачитанные школьные учебники…
Э-эх… Вновь ерунда получается…
В молодости я ездил с детьми в летние лагеря. А теперь вот сижу один. Да… Tempora cavant lapidem[10]. Что ж, сижу один, поистрепанный. Теперь – тихая деревенская усадьба, пансионат, простокваша, книжка, свежие яички всмятку прямо из-под курицы.
Я тоже, я тоже хочу в горы. На будущий год? Купил два фолианта по минералогии – буду готовиться. Геология – это вам не лыжи. Скалы, гранит, формации, монолиты… Не лыжи. А вы что думаете!
Молодые тоже не застрахованы. Спорт…
Навещаю их (знакомых) зимой. Звоню. Дверь открывает прислуга.
– Дома хозяин?
– Нет, в больнице, в травматологии, – машину занесло.
– А хозяйка дома?
– В горах – еще не вернулась, лежит, ногу сломала.
– А ребенок?
– Пошел с бонной к доктору – катался на саночках, вывихнул ребро.
Все так. Влекут горы, зовут. Мне бы с камешками поговорить – с людьми не очень получается. И не то чтобы я не хотел – это какой-то врожденный изъян.
Вот, к примеру, три года тому назад в пансионате. Решил сразу же, с первого дня, наладить добрые отношения. Выхожу на веранду. Вежливо улыбаюсь, представляюсь – так, мол, и так, замечаю:
– Хорошая сегодня погода.
А она в ответ:
– Погромче, пожалуйста.
Я еще раз, громче:
– Хорошая сегодня погода.
Она снова просит погромче. Как-то неудобно трижды повторять, что – ну разумеется! – погода хороша… В сущности, пустяк, но вот – неловкость с первых минут… А потом говорят – нелюдим.
Ну ладно. Два года назад, тоже в пансионате. Тут уж я решил быть осторожнее. Выходил не раньше чем к завтраку. Но вот соседка по столу роняет на пол ложечку. Я любезен, быстро нагибаюсь, поднимаю – и хлоп головой о поднос, который несет Марыся, а та, видно, новенькая, неловкая; чашки подпрыгнули, кофе и сливки разлились, соседка прошипела: «Не стоило утруждаться». И убежала – переодевать белое платье.
Тоже пустяк, но я обескуражен. Не виноват, а все равно показал себя растяпой.
В прошлом году я был еще осмотрительнее. Но ближе к вечеру они сами со мной заговорили – дама и молодая барышня. (Кофе поблизости нет, обе хорошо слышат.) «Лето обещают хорошее», «Деревня – это вам не город»… И черт меня дернул с милой улыбкой спросить у старшей:
– Это ваша дочка?
У-у-у! Та прищурилась – льдинки, северный ветер:
– Неужели же я похожа на мать такой взрослой барышни?!
На следующий день сижу я на скамейке с дочкой супруги адвоката (развитая, общительная девочка), она издали показывает пальчиком на эту даму и говорит:
