– А кто так говорит?
– Мой вылитый отец. Правда же, у меня красивые глаза?
– Не знаю, я не глазник.
– Все тети говорят… и что жизни стану ломать.
– Не понимаю.
– Я тоже не понимаю. Но я в любую дырку влезу, и на крышу тоже, чудом не убился; я все знаю. А вы тоже все знаете?
– Нет, я очень мало знаю, хоть я и тертый калач, водку пил, а ума не набрался.
– И я пил водку, она щиплется, надо привыкнуть; и пиво горькое, но мужчина должен привыкать. А я человек?
– Ну конечно человек, существо непостижимое.
– Я знаю, какая рука правая, а левую невежливо подавать… А я одному дяде вымазал брюки медом и разбил пенсне. Он все спрашивал, кого я больше люблю – маму или его.
– А ты что?
– Я говорил, что люблю их, когда они хорошо себя ведут.
– А он?
– Смеялся. Я вечно кривляюсь, чтобы все смеялись.
– А ты любишь кривляться, чтоб над тобой смеялись?
– Терпеть не могу.
Мама позвала его спать, а он:
– Спрячь меня.
– И не подумаю.
– Ну и ладно, без тебя обойдусь. Буду носиться как угорелый.
Так и сделал. Потом бросился на песок и стал в нем барахтаться; даже собака подошла, обнюхала, чихнула и отошла в недоумении. А когда мать повела его мыться («Как ты выглядишь, на кого ты похож, что о тебе подумают, стыд какой!..»), вырвался, вернулся и подал правую руку:
– Я просто так бесился. Спокойной ночи, пан доктор.
Может, и вправду уникум?
Влез в окно, рассыпал мой табак. Хорошо, что у меня солнечная комната с плетеным креслом на втором этаже.
Финал – под сосной на полянке.
Читаю в шезлонге. Неподалеку играют дети.
Подходит:
– Что ты читаешь?
– Ты же видишь – книжку.
– Сказки?
– Минералогию. Не мешай.
– А картинки там есть?
– Есть. Но ты не поймешь.
– Покажи.
Я показал.
– Я кормил слона и не боялся: хочешь со мной побоксировать?
Говорю строго:
– Уйди, я сейчас не хочу с тобой разговаривать.
– Ты сердишься?
– Нет, но я читаю.
– Хочешь, чтобы я оставил тебя в покое, да? А то у мамы ни минуты покоя нет.
– Я хочу не минуту, а два часа покоя.
– Тогда поноси меня на закорках – у меня сегодня плохой день.
– У меня тоже.
– Дай очки.
– Брысь отсюда, слышишь?
Слышит – отскочил и кинул в меня шишку.
Медленно, по слогам произношу:
– Повторю тебе два раза: у-хо-ди. Два раза повторю, а потом…
– Дашь мне по лапам?
– У тебя руки, а не лапы.
– Дашь мне пенделя?
– Нет. Пендель – иностранное слово, некрасивое. Я считаю до двух, а потом шлепну по руке (не по лапе). Раз!
– Раз?
– Да.
– А ты сильно бьешь? Я – кулаками, а еще кусаюсь и плююсь.
– Первый раз говорю: уходи.
Отодвинулся. Делаю вид, что читаю, а сам наблюдаю.
Опять бросил в меня шишкой. Уходит, возвращается, стоит, смотрит; снова кидает шишку.
Говорю:
– Уйди, ставлю тебе ультиматум: второй и последний раз, помнишь?
Я напрягся, изготовился; притворяюсь, что читаю, книгу держу левой рукой, правая начеку. Бросает. Вскакиваю, хватаю его.
– Пусти!
– Отпущу, но не сразу.
– Пусти, а то укушу.
– Ты не крокодил.
– Крокодил. Сейчас плюну.
– Это не смертельно; меня кусали больные дети и плевали на меня, а ты здоровый.
Придавил его, держу – получилось; книжку кладу на шезлонг, обе руки свободны. Сажусь, не показываю, что запыхался.
– Хочешь получить по правой руке или по левой?
– Пусти!
Дети перестали играть, смотрят (классовая солидарность перед лицом опасности). Я волнуюсь: удар должен быть метким, верным – вдруг рука дрогнет, промажу? Он извивается, вырывается. Но решил, бедняга, набрать воздуха перед вторым раундом. Я ловко воспользовался этим и – раз! Он вырвался, отскочил, пнул землю, выпалил:
– Ты сопляк невоспитанный и упрямый щенок! – и яростно бросился на детей.
Ретировались даже двенадцатилетние.
Нельзя ни бить, ни сердиться.
Читаю: «Возьмем в дождливый день с протоптанной дорожки вблизи промышленного города унцию самой черной земли. Она состоит из глины, смешанной с сажей, песком и водой. Все эти элементы находятся в состоянии взаимной беспомощной войны, уничтожая природу и мощь друг друга… Песок вытесняет глину, глина выжимает воду, сажа все грязнит. А если оставить их в абсолютном покое, из глины возникнет сапфир, из песка – опал, из сажи – алмаз; три драгоценных камня, способные отражать все лучи солнца, в оправе снежной звезды»[11].
Хозяйка собственноручно пришила мне три пуговицы. Гора с плеч. Я получил разрешение рассказывать обо всем, с условием не упоминать, где это происходит, и не называть имен. И ни слова о взрослых – только о детях до четырнадцати. Все безымянные – и река, и собака, и ближайшее местечко. Иначе я окажусь сплетником и клеветником, мне откажут и прогонят с дачного двора, из пансионата, из усадьбы.
