Происшествия нужны, чтобы зимой было что вспомнить. «У-ух, как мы промокли – вода ручьем лилась!» Или: «Едва не утонули!» Или: «Еще чуть-чуть – и был бы пожар». Что это за лес, в котором никто не заблудился? Что за пансионат такой жалкий, где никто ни с кем не погрызся насмерть и чтоб потом к общему столу не выходить, а то и вовсе уехать. Или летом на даче – скука ведь, когда все в согласии, тишь да гладь…
Потому и рассказ у меня получается неинтересный, что никаких чрезвычайных происшествий. Некоторые люди умеют интересно. Один был на войне – и даже не знает, как его подстрелили. А другой:
– Я – вперед, пули – вжик-вжик, потом бах, трах-тарарах, я упал, вокруг газ, я – противогаз, а тут – самолет, бомба, иприт: вррр, бах, бах – справа в двух шагах, слева совсем рядом, и еще третья бомба – прямо под ноги; к счастью, не разорвалась. Я вскочил – опля! – ухватил две вражеские пушки за морду и тащу. И ничего – царапинами отделался.
Веришь или не веришь, но заслушаешься.
Или на охоте:
– Разъяренный кабан топочет, земля гудит, сучья и ветки трещат, я за куст, а он прямо на меня, из пасти огонь, запах серы, а я невозмутимо прицеливаюсь – и в глаз. И вот лежит, хвостом гребет, копытами – все, помер.
Было или не было, но заслушаешься.
А у меня что?
Помню, как-то раз в летнем лагере. Тоже безоблачное время – тихо, спокойно, золотые солнечные дни, звездные вечера. Тут лес, тут мои хлопцы, а там морковка. Да-да, морковка. Поступает жалоба: морковку объели. Ну и расследование. Кто? Кто первый, кто еще, кто с кем, когда, по сколько? Позор! Я все записывал, отчитывал их: мол, природу не берегут (еще ж и ветки поломали), некультурно, воровство… Закончил, пошел к мусорной свалке: слишком близко к кухне сделали, ну и мухи, придет санитарная комиссия, надо этот источник заразы засыпать и выкопать новую, подальше. По дороге замечаю, что за мной с кислым видом плетется паренек.
Спрашиваю:
– Натворил что-то?
Вымученная улыбка.
Я ему:
– Не так уж много в жизни каникул и радостей, иди давай, играй.
Он дальше за мной. Я ему:
– На кухню нельзя.
А он:
– Я хочу вам сказать.
– Не сейчас, завтра скажешь.
Нет, хочет именно сейчас.
– У меня времени нет.
– Я быстро. Я… я тоже морковку рвал.
– И ел?
– Ел.
Хотел спросить, почему сразу не признался, да какая разница? Ну вынимаю из кармана блокнот с материалами расследования, карандаш казенный и казенным тоном спрашиваю:
– Сколько?
А он:
– Один раз три морковины…
– Большие?
– Средние – во-о-от такие.
– Ладно.
– Другой раз – четыре. А третий раз не помню сколько.
– Ну примерно?
– Примерно… штук шесть.
Записал, подсчитал, говорю:
– Одиннадцать.
– Вы ошиблись – тринадцать.
Считаю:
– Три да четыре – семь, семь плюс шесть… ты прав: тринадцать морковок вырвал и съел.
– И два помидора.
– Еще и помидоры?
– Угу.
Думаете, на этом конец? Нет. Когда я уже закрыл блокнот, он добавил:
– И огурец еще.
Я вздохнул, прошептал: «Гипервитаминоз» – и записал «огурец».
Потом оказалось, что огурцов и помидоров было сорвано больше, хозяин просто не знал. Делать нечего, пришлось честно заплатить по рыночной цене, чтобы не обижать человека: он же не может спрятать свое имущество в несгораемый сейф, вынужден доверять окружающим.
Вот вечно есть какая-нибудь припрятанная морковка и тайна: уже вроде все выяснили, так нет же, непременно обнаружатся еще и помидор, и смородина, и огурец. Не так уж много человеку в жизни каникул перепадает – и те умудряется себе испортить.
Взрослые тоже проказничают и куролесят. Но каждый по-своему, да и один и тот же по-разному.
Спрашиваю:
– Скажи, парень, ты что за человек? Порядочный?
А он:
– Сам не знаю.
Когда как: человек ведь.
А правда? Не то чтобы соврал, но и с правдой разминулся. Он одной дорогой идет, правда – другой. Не по пути им. Бывает, в спешке даже не узнает правду в лицо, а то – узнает, улыбнется приветливо или даже остановится и спросит, как здоровье, – и снова разминутся, каждый пойдет своей тропкой. А ведь хотелось бы вместе с ней, с правдой-то. Если человек правдивый соврет, то лишь настолько, насколько его вынудили, в угол загнали, и потом ему бывает грустно, неприятно и стыдно.
Был один парнишка, единственный сын у вдовы. Упал с турника во дворе, на площадке. Ничего страшного, и не такие шишки случалось набивать. Говорю ему:
– Видишь, я тебя предупреждал, чтобы не выделывал всякие штуки на турнике. Что теперь мама скажет…
Позже спрашиваю:
– Мама сильно расстроилась, когда ты ей рассказал?
А он, оказывается, сказал, что упал и ударился.
– Соврал, значит, – говорю.
А он:
– Нет.
Правду сказал: ведь действительно упал и действительно ударился. Но покраснел, чувствует, что с правдой разминулся, – и добавляет:
– Если бы мама узнала, не разрешила бы мне больше на турнике заниматься.
Я удивился:
– Как же мама может тебе запретить? Ведь ее тут нет, она не видит, что ты делаешь.
А он:
– Нет, если бы мама не разрешила, то я ведь не смогу соврать, когда она спросит, не ходил ли я на турник.
