Нескучная классика. Еще не всё полностью

…Когда Гафт впервые пришел к нам домой, его взор буквально приковала к себе картина, висящая в гостиной, – “Яблоки” Семена Агроскина. Эту картину я приобрела сама, не посоветовавшись с мужем, и долго потом слышала от его друзей-коллекционеров снобские замечания, что, дескать, негоже, чтобы центральное место на стене в гостиной занимала картина малоизвестного автора, когда в коллекции есть и Немухин, и Вечтомов, и Целков, не говоря уже о Коровине и Добужинском. Всем на это отвечала одно: “Мне она нравится!” И вот Валентин Иосифович долго не мог от моих “яблок” оторвать глаз. А на следующий день принес листочек со стихотворением “Яблоки”. …Не могу простить себе одного: я этот листочек как-то так неуклюже спрятала, что найти его до сих пор не удалось. Но я всё жду, что однажды выскользнет из бесчисленных книг и альбомов и вернется ко мне то стихотворение.

И, конечно, я сразу же решила пригласить Валентина Иосифовича в передачу. На мой взгляд, Гафт – артист, не взявший за свою творческую жизнь на сцене и в кино ни одной фальшивой ноты!

САТИ СПИВАКОВА Мой сегодняшний гость не только великий артист, но еще и поэт от Бога, и музыка, как оказалось, играет в его стихах очень важную роль. У меня в гостях – Валентин Гафт. Здравствуйте Валентин Иосифович!

ВАЛЕНТИН ГАФТ Здравствуйте.

С. С. Вы часто открещиваетесь от звания поэта, но при этом постоянно пишете стихи. А какую роль играла и играет в вашей жизни музыка? Как началось ваше увлечение ею?

В. Г. Я с детства любил слушать патефон, пластинки с песнями эстрадных артистов, особенно Утесова и Шульженко. Хороших пластинок много было. А по радио передавали замечательные мелодичные песни военных лет. Шли трансляции концертов из Колонного зала Дома Союзов, и мне очень нравились певшие дуэтом Владимир Бунчиков – у него был лирический баритон – и Владимир Нечаев, тенор. Они пели наши песни – “Вечер на рейде”, “Летят перелетные птицы”, “Давно мы дома не были”. Пели прекрасно, и я говорю это не потому, что стал взрослым и романтизирую прошлое. Еще помню, как во время войны, году в 1943-м, посмотрел фильм “Два бойца”. Мы с мамой зашли в кинотеатр “Центральный”, и я, мальчишка, влюбился в Бернеса, который пел “Темную ночь” так, как уже никто больше не споет. В кадре мимо него проносили раненых, а он, будто и не глядя, ничего не выражая лицом, пел эту песню. До сих пор, слушая “Темную ночь”, я думаю: “Боже мой, что же это такое, ведь сколько ее пели-перепели, а в воображении все равно возникает Бернес”. И плакать хочется, и в то же время сил прибавляется. И нежности, и чуткости. И начинаешь понимать, какие это были люди…

С. С. А классическую музыку вы слушали?

В. Г. Классика пришла позже, когда я в 1953 году поступил в Школу-студию МХАТ. У нас был предмет – музыкальная грамота. И там с нами подробно разбирали симфонии Чайковского, что там и как.

С. С. В Школе-студии разбирали симфонии Чайковского?!

В. Г. Да, из чего состоит симфония. Добрые силы и злые. Где происходит взрыв, где опять, так сказать, печаль, потом возврат к веселью, потом опять оптимизм, пессимизм. Я не сразу стал прислушиваться, но смотрю, некоторые у нас плачут. (Напевает.) Та-та-та-та-та-та-ти… Тогда меня это заинтересовало… А дальше в жизни мне по-настоящему повезло. Я познакомился с Евгением Федоровичем Светлановым. Вот тогда началась музыка. Я понял, что такое симфоническая музыка. Что такое дирижер.

С. С. Чем, по-вашему, Светланов отличался от других дирижеров?

В. Г. Меня его музыка доводила до того, что я чувствовал: всё, больше терпеть не могу, взорвусь или заплачу. Какой темперамент, какая сила! И этот взмах руками и затем – такой удар…

С. С. Особенно в конце, когда он делал эти долгие-предолгие кульминации, казалось, что взорвется потолок в зале.

В. Г. А как читалась его спина! Можно было угадать – и я угадывал! – что он просил сделать: здесь вот так, здесь так, здесь этак. Казалось, он сейчас слетит с этого возвышения…

С. С. С подиума.