В. Г. Попса – это уже конец всему. Она отравляет людей бессмысленностью, болезненной физиологией и хамством. А разве музыка может быть связана с хамством? Про что поп-певцы поют? Не знаю, но про это не надо петь. Может быть, это я чего-то не понимаю, но, когда одна фраза повторяется пятнадцать минут нараспев: “А-а-а, а-а-а!..” – получается, что слушателям сегодня интересна чепуха какая-то.
С. С. Валентин Иосифович, а был ли в вашей жизни такой концерт, произведение, может быть, танец, впечатление от которого было настолько сильно, что вам не удалось его выразить словами?
В. Г. Был! Когда увидел Моисеевский ансамбль, я подняться не мог со стула, не мог понять, как это может делать человек. До сих пор, если показывают выступление ансамбля, я ахаю и зову всех: “Идите смотреть!” Потому что это невероятной силы и красоты искусство – то, что делают танцоры ансамбля имени Моисеева.
С. С. В вашем творчестве тоже есть совершенно неожиданный концерт невероятной силы – музыкально-поэтический проект с хором Минина. Как родился этот проект?
В. Г. Началось с того, что я, побывав на лекции Эдика Радзинского, написал так, шуточно, четыре строчки, ему посвященные[83]. Прочитал их Никите Михалкову, у которого тогда снимался. Михалков говорит: “Напиши пьесу”. А меня эта тема – Сталин и его место в истории – давно волновала. Когда-то, после смерти отца, я нашел у него в столе десять портретов Иосифа Виссарионовича, хотя отец не был таким уж крепким сталинцем. Тем более что у нас во дворе не было семьи, из которой кого-нибудь не забрали бы ночью… в общем, мы все были детьми врагов народа. И я действительно написал пьесу в стихах. А когда стали обсуждать будущий проект с Мининым, то сразу поняли друг друга. Он тоже считал, что Сталин, безусловно, это страшная фигура и в то же время неоднозначная, с ним ассоциируется победа над фашизмом. Так появилась композиция “Скажи, он дьявол или бог?..”[84]. Вы знаете, Минин – гений. Когда запел его хор – а у нас почти не было репетиций, – я отпал. Мне стыдно было начинать говорить словами после этого небесного звука.
С. С. А вы замечали, что, когда стихи звучат с подложенной музыкой и вообще когда текст ложится на музыку, он сразу приобретает какое-то другое значение?
В. Г. Не всегда, иногда музыка должна затихнуть, не мешать чистому звуку стиха.
С. С. В тяжелые минуты жизни, когда уходили близкие, когда предавали друзья, когда постигали разочарования, музыка вам помогала или важна была тишина?
В. Г. Музыка усиливала горечь этой утраты. Усиливала. Она уносила тебя куда-то от быта в вечность.
С. С. Валентин Иосифович, а как получилось, что у вас появилось стихотворение, посвященное Сальери, а не Моцарту?
В. Г. А мне интересен Сальери.
С. С. Вы бы наверняка сыграли Сальери с бо́льшим удовольствием, чем Моцарта. Почему?
В. Г. Хотите, я прочитаю стихотворение, и вы поймете?
С. С. Конечно хочу.
В. Г.
С. С. И тем не менее Сальери в концертах исполняют гораздо реже, а слушать мы продолжаем Моцарта.
В. Г. С Андрюшей Мироновым я играл графа Альмавива в “Фигаро” под “Маленькую ночную серенаду”. Как хорошо, что такая музыка есть, это с ума можно сойти!
С. С. Валентин Иосифович, а вас учили в детстве играть на музыкальных инструментах?
В. Г. Мама как-то сказала, что купит пианино, и пошла со мной в магазин. После войны трофейными инструментами магазин был просто завален. Знаете, я потом уже, позднее, в океанариуме видел: акула на акуле, акула на акуле – и все агромадные! – и я вспомнил этот магазин, вот так стояли рояль на рояле. Мы долго ходили, я дергал маму: “Купи, купи, купи”. А она говорит: “Нет подсвечников ни на одном, я не буду их покупать”. Вот поэтому я не стал музыкантом. Подсвечников не было, подсвечников.
С. С. А часто ли вы пели в спектаклях?
