Нескучная классика. Еще не всё полностью

Г. К. Если говорить о серьезных формах, я имею в виду симфоническую музыку, то я уже рассказывал – это была Четвертая симфония по заказу Министерства культуры СССР. Пятую мне заказало музыкальное издательство “Ширмер” (G. Schirmer Inc.) в Нью-Йорке. Правда, я слову “заказ” предпочитаю слово “предложение”. Шестую я написал для открытия нового здания Гевандхауса в Лейпциге, к двухсотлетию этого концертного зала. Тогда и Альфред написал специально для этого события симфонию. Седьмая симфония – я уже рассказывал – написана по предложению (видите, я говорю “по предложению”, а не “по заказу”) Пражской филармонии. А потом, когда я уехал в Берлин и в связи с событиями в Тбилиси решил продлить свое там пребывание, я получил предложение от оркестра “Амстердамская симфониетта”, которым тогда руководил Лев Маркиз, и написал “Ушел, чтобы не видеть”. С тех пор все сочинения, а я написал, по-моему, опусов двадцать – двадцать пять, созданы по предложениям разных коллективов, и фестивалей, и оркестров. Почему я называю это предложениями? Потому что меня не ограничивали ни во времени, ни в составе оркестра, я чувствовал и чувствую абсолютную свободу.

С. С. Мне кажется, вы вообще всё пишете для себя.

Г. К. Конечно же, музыка, которую я пишу не для спектакля или не для фильма, написана для себя самого.

С. С. Для композитора сочинения – это своего рода дети, да? Скажите, а когда вам случается услышать произведение спустя много лет, не возникает ощущения, что ребенок вырос и разочаровал так, что хочется от него отказаться?

Г. К. Мне неловко это говорить, но не возникает. И знаете почему? Только потому, что каждое свое сочинение я довожу в меру своих возможностей до определенного предела, определенной кондиции. Уже начинаются первые репетиции, даже премьеры, а я порой все еще что-то дописываю, поправляю, уточняю. Когда я чувствую, что улучшить ничего не могу, что в нем нет ничего лишнего, тогда я считаю, что оно закончено. Сейчас, слушая музыку, написанную двадцать – тридцать лет тому назад, я понимаю, что не напрасно столько страдал и мучился, не напрасно исправлял и сокращал, потому что мне за нее не стыдно. Кстати, у меня и дети такие: они уже выросли, и я что-то за ними не замечаю тех качеств, которые меня бы, допустим, не устраивали. Вот поэтому я счастливый человек.

С. С. Пока вы сочиняете у клавиатуры, вы внутренним слухом слышите будущее произведение целиком. Потом наступает момент, когда оркестр приступает к воссозданию этого сочинения. Бывает так, чтобы то, что вы слышали своим внутренним слухом, точно совпадало с тем, что вы услышали вживую?

Г. К. Вы, наверное, хотите спросить, бывает ли так, что не совпадает?

С. С. Нет. Я понимаю, наверняка бывает, что не совпадает, но для этого вы и сидите на репетициях – чтобы свести исполнение со своим замыслом. И слава богу, что исполнители могут сами у живого композитора в зале обо всем спросить.

Г. К. Отвечая на ваш вопрос, вынужден вернуться к Большому залу Московской консерватории. Абсолютно всё становится ясно в этом зале, все тембральные просчеты, все неточности, если они существуют, выходят на поверхность. В любом другом, даже самом прекрасном зале недочеты как-то сглаживаются. Так что этот зал для меня – строгий контрольный пункт. Здесь выясняется, что даже при определенном опыте могут проскользнуть какие-то ошибки. Если я слышу, что какая-то группа выделяется больше, чем надо, значит, требуется это слегка приглушить. Ну и прочее подобное… Я бы не хотел написать сочинение, к которому не имел бы претензий. Мне кажется, это нормальный процесс.

С. С. Гия, а вам никогда не хотелось самому дирижировать?

Г. К. Нет, никогда у меня не было такого желания. Наверное, потому, что вся моя жизнь прошла рядом с Джансугом Кахидзе. И я прекрасно понимал, что ничего похожего у меня никогда не получится. Потому что это абсолютно другая область, другая сфера искусства.

С. С. Я нередко замечала, что в иных артистических профессиях – у актеров, музыкантов – интуиция порой играет первостепенную роль, выводит куда-то, куда разумом зайти нельзя. А в сочинении музыки? Как вам кажется, бывает такое, что опыт, знания, то есть сознательное, подавляет подсознание, не дает рисковать, не дает вырваться за пределы привычных навыков?

Г. К. Я как-то остерегаюсь того, чтобы разум преобладал над интуицией. Сам я сочиняю больше интуитивно, чем рационально. Да, обычно есть определенный план, определенный музыкальный материал, но я не могу умозрительно выстроить будущую вещь с начала до конца и полностью полагаюсь на интуитивное мышление. Недавно написал сочинение для двух скрипок и струнного оркестра под названием Ex Contrario, “доказательство от противного”. Скрипач Павел Верников и оркестр Hortus Musicus под управлением эстонского дирижера Андреса Мустонена сыграли его в Италии. Длится сочинение тридцать минут и, на мой взгляд, отличается от всего, что я писал до сих пор. Его появление точно связано с интуитивным мышлением.